Общество одиноких папаш

Аказа со стоном ввалился в квартиру Кокушибо, драматично оседая на банкетку*, головой откидываясь на стенку и чуть стукаясь светлой макушкой, крашенной в ядреный розовый. Кокушибо прикрывает глаза, с удовольствием — не отразившимся на его лице, к слову, — вспоминая ор разъяренного Мудзана при обновленном виде своего подчиненного, у которого, по всей видимости, ударил второй по счету пубертат за жизнь. Доума в квартиру зашел самым последним, не забыв полюбезничать с соседкой самого Кокушибо, Накиме, которая на дух не переносила блондина и игнорировала его каждый раз, «разбивая» несчастное сердце мужчины. Кокушибо, быть может, бы и пожалел его, но Доума в самом деле не любил ничего, кроме своих трех детей-дьяволят, вылезших из самых глубин ада, и, пожалуй, если судить по вздохам и ахам упомянутого выше, молодую девушку из их офиса, проходящую стажировку. Насколько Цугикуни помнил: девушка, Шинобу, была студенткой последнего курса, а проходила стажировку именно здесь из-за своей старшей сестры, которая, собственно, работала в компании Мудзана под начальством Убуяшики. Положа сердце — которое у него отсутствовало, — на руку, Кокушибо абсолютно не верил в чувства своего товарища, тот всегда отличался обильной любовью к юным дамам, но верности ему хватало, к сожалению, не всегда. Любил по-настоящему Доума только Котоху, которая приняла его двух приемных детей, родных брата и сестру, Гютаро и Даки, а после и родила кровного младшего сына, Иноске. Но по итогу они все равно развелись, пусть и оставшись друзьями и не в обиде, даже встречаются по праздникам, звонят каждую неделю и часто ездят с детьми куда-нибудь на выходных. Аказа ставил на то, что они сойдутся, но прошло уже четыре года, а прогресса таки не случилось, Котоха даже нашла нового партнера, который, после тщательной проверки Доумы, перерывшим все личное дело парня и соцсети, оказался хорошим человеком и отлично общался с самим мужчиной. Аказа, успевший переобуться и скинуть куртку на вешалку, уже прошлепал по полу в одних носках до ванной, намереваясь вымыть руки, а после опустошить холодильник Кокушибо. К превеликому сожалению последнего, собирались они всегда именно у него, потому что он был единственным, у кого дети остались жить с матерью — ну, сам Доума попросту перекидывал Гютаро с Даки на Котоху, продолжившую любить этих двоих как родных, вызывая тем самым у Аказы скупые слезы мировой справедливости и безмерного уважения к женщинам, — так что помешать им расслабиться здесь — без криков, оров, истерик и детских крупных слез, состоящих из чистейшей невинности, абсолютной боли и несчастья, вызывающих чувство жалости даже у него, — никто не мог. Доума неспешно расшнуровывал свои черные туфли, такие пафосные, буквально пышущие дороговизной и качеством, что на него положили глаз почти все женщины в офисе, подмигивая и хихикая, тонкими ручками дотрагиваясь то до сгиба локтя — словно пытаясь продавить руку и разглядеть мышцы и кровь, гоняющую по венам, ей богу, — то широких плеч, обтянутых бордовой водолазкой — даже Мудзан заглядывался на них исподтишка, Кокушибо сам видел, — а некоторые и вовсе абсолютно наглели и игриво поглаживали мужчину по груди, острыми длиннющими когтями на тонких, а иногда и вовсе костлявых пальцах, чуть царапая мягкую ткань. Но что-то в последнее время стало не то, Кокушибо почесал подбородок. Доума уже не так интенсивно флиртовал с каждой встречной ему девушкой и все чаще вздыхал, глядя куда-то за обедом на соседний стол с сестрами-бабочками, как их прозвали в офисе за заколки с одноименными насекомыми. Да, Доума действительно вел себя странно, неужто влюбился все-таки? Цугикуни чуть щурит глаза, глядя вслед удаляющейся широкой спине коллеги. Да ну, звучит как бред. Или же?.. Нет, он помотал головой, наверняка бедная Кочо-младшая, подвергающаяся сейчас беспощадному флирту со стороны его тугодумного товарища, приглянулась тому лишь из-за чарующей внешности — что уж тут, он и сам отметил, что и Канаэ-сан и Шинобу-сан были настоящими красавицами, — которую она делила вместе со своей сестрой. С кухни донесся недовольный возглас Аказы о том, что бутылка пива ждать их долго не собирается, и вполне себе присутствуют шансы ее пропажи в чужом бездонном желудке. Кокушибо лишь закатил глаза, но шаг все же ускорил. Угроза, конечно, прозвучала глупо, но в жизнь могла и воплотиться.

***

За стол они сели только через полчаса, потому что Доума все это время разговаривал по телефону с Даки, настолько громко рыдающей в трубку, что из динамиков смартфона ее плач был слышен из соседней комнаты. Из долгой беседы Кокушибо понял, что Даки что-то не поделила со своей лучшей подружкой Койнацу, и теперь они в ссоре, и вообще мир рухнул, галактика раскололась на части, а вселенная и вовсе расщепилась на атомы. Да уж, дети определенно принимают все чересчур близко к сердцу. Они с Аказой переглянулись, у них самих дети были гораздо спокойнее, чем чертята Доумы, но тот не жаловался, а даже наоборот: постоянно радовался их выходкам и считал детские истерики — преимущественно Даки, Гютаро же отличался относительно тихим характером, Иноске же был еще слишком мал, так что его истерики были оправданы, — переходящие на ультразвук, абсолютно умилительными, пока двое его товарищей лишь затыкали свои уши, чтобы не потерять слух от оглушительных девчачьих визгов, из-за которых начиналась едва ли не крошиться штукатурка с потолка. Разогретая еда уже успела остыть, из-за чего Аказа вновь стал раздраженным и пару раз хорошенько хлопнул Доуму по светлой макушке со странным пятном. Тот лишь вновь смеялся, лепеча что-то невразумительное из-за смеха. Кокушибо в очередной раз успел пожалеть, что во время развода не решил оставить детей у себя и вообще пошел работать в компанию Мудзана. Оставалось лишь биться лбом об стол и надеяться, что эти двое — только Аказа на самом деле, — не захотят устроить мордобой в его квартире, после которого всем троим — Кокушибо так и не понял, почему всегда получает вместе с ними, но видимо Мудзан считал их подружками-не-разлей-вода, — влетит от Кибутсуджи из-за неподобающего вида, пусть на них и заживает все как на собаках. Он поморщился, вспоминая начальника, тот, если говорить честно, напоминал ему какого-то демона, выползшего из ада. Постоянно работающий, по всей видимости не любящий солнечный свет и абсолютно нелюдимый, предпочитавший передать всю информацию через ближайших подчиненных, чей круг был максимально узок. Доума прозвал его таинственным вампиром с загадочной историей, а Аказа — девственником-недотрогой, что в жизни не общался с женщиной и в школьные годы был ярым задротом, не покидающим свою темную комнатушку-клетку площадью в два на два метра. Когда все наконец-таки успокоились, — Аказа перестал орать на Доуму, а Доума по итогу замолчал к счастью Кокушибо, который уже потянулся за поварешкой, специально оставленной на столе для таких случаев, — то начали есть заранее купленную еду в ресторанчике неподалеку. Доума, вспоминая всю ситуацию, до сих пор ржал в сжатый кулак, фальшиво имитируя кашель и кое-как скрывая улыбку. В ресторанчике, в который они зашли, под кричащим названием «UMAI!» работал некий Кеджуро Ренгоку, при виде которого Аказа тут же тушевался и стоял в стороне, натянув капюшон по самый нос. Но это было ни к чему, потому что Кеджуро все равно узнал его и громко поприветствовал, сразу начиная расспрашивать о самочувствии и о том, как поживает малыш Энму, которого он: «К БОЛЬШОМУ СОЖАЛЕНИЮ!», давно не видел. Аказа то чесал затылок, то щеку, словно стараясь содрать с нее румянец крашенными в розовый ногтями в тон волос, то начинал ковырять три полосы на руках, набитые хной — Энму всегда был необычным ребенком с не менее необычными вкусами. Кеджуро громко смеялся и не менее громко отвечал, услышав от смущенного Аказы краткий доклад о делах мальчика, попутно пробивая их заказ. Кокушибо с Доумой переглянулись, переводя взгляды то на совсем красного Аказу, то на чересчур веселого Ренгоку, смотрящего куда-то в пустоту. Пока у Доумы возникал план сведения двух голубков, у Кокушибо возникал план о побеге подальше от этих двоих вместе с едой, пахла она действительно уж слишком заманчиво, уже начиная оправдывать название своего заведения. Прервал мысли о побеге телефонный звонок, и коротко извинившись Кокушибо отошел в сторону, поднимая трубку. На том конце был Кайгаку, мужчина улыбнулся, слушая запинающуюся речь младшего ребенка, где-то на фоне раздавались недовольные возгласы Юичиро, который не мог найти пульт, и рассеянное приветствие Муичиро, туманно пробормотавшего в трубку тихое: привет, пап. Кайгаку по итогу отпихнул его в сторону и начал жаловаться на Зеницу, приемного внука соседа, живущего в квартире прямо напротив квартиры его бывшей жены. По сбивчивому рассказу младшего из Цугикуни, Зеницу, опять разбивший свое колено, разнылся и разревелся на всю улицу, завывая так, что из соседних домов в окна начали выглядывать жильцы, встревоженные чужим поднятым криком. Кеджуро, пробив последний набор суши, назвал цену и Доума, не забыв покрасоваться перед девушками, сидящими за столиками рядом, достал из кожаного портмоне карту абсолютно черного цвета, оплачивая покупку. Сдавленно попрощавшись и пожелав хорошего дня, Аказа выскочил из ресторана первым, пряча от чужих глаз с рыжими бликами горящие уши. Уже по пути к дому Кокушибо, Доума начал вздыхать о нежной любви со вкусом весеннего утра, смешанной со сжигающей все на своем пути страсти. По итогу он убегал от разъяренного Аказы, наготове выставившего кулаки, не забыв всунуть драгоценный пакет с кучей еды в руки Кокушибо для безопасности. В результате своеобразных догонялок, дорога до дома вместо привычных пятнадцать минут от ресторана “UMAI!” заняла все тридцать. И Доума и Аказа успели поваляться на снегу, прокатившись по нему, набивая карманы пальто холоднющими белыми комьями, покидать друг в друга коряво слепленные снежки и даже — вы не поверите, — слепить целого снеговика, отобрав у не особо сопротивляющегося Цугикуни его вырвиглазный цветастый шарф с биркой какого-то дорогого, но абсолютно безвкусного бренда, подаренного Гекко еще на день рождения года два назад, и нацепив его на многострадального снеговика с подбитым глазом. Доума и Аказа, точно маленькие дети, окончательно выдохлись и теперь лишь слабо препирались между собой, неспешно волоча ватные ноги с носками набитыми снегом. Если бы Кокушибо мог, то он бы одновременно закатил глаза три раза, но вместо шести глаз природа наделила его лишь двумя. Он глянул на экран телефона: высветилось сообщение от контакта Муичиро, но отправителем, судя по количеству грамматических ошибок и содержанию самого смс, был Кайгаку. В электронном письме была просьба сходить с ним и Зеницу в кино в следующее воскресенье, потому что в прокат выходит какой-то «супер-мега-интересный» фильм про панду — третий по счету, — китайскую тематику и крутую тигрицу, которая является любимым персонажем у Юичиро. Кокушибо вздыхает: опять сидеть в кресле, не предусмотренном для человека его роста, слушать оглушительный хруст попкорна, громкое сюрпанье газировки, от которой несет похлеще чем от бутылки коньяка, припрятанной в самой нижней задвижке — обязательно с замком, иначе Доума учует и по итогу драгоценная бутылочка канет в небытие, растворившись в чужом животе в компании их очередной коллеги женского пола, — комода в его кабинете. Еду они все-таки съели. Аказа, недовольно ворча себе под нос, убрал пустую тарелку в сторону, как-никак была он приготовлена самим Кеджуро, а на упаковку была приклеена этикетка «с любовью», как он мог не съесть всю свою порцию целиком, когда с бумажки на него сиротливо глядел чуть корявый, напечатанный на принтере, почерк Ренгоку? Доума набивал рот едой, даже так умудряясь оставаться максимально привлекательным для дам и Мудзана. Кокушибо же тяжко вздыхал, в кошельке его начала постепенно поблескивать плешь. Пора бы уже начать брать с этих двух плату за времяпрепровождение в его жилище…