Проект Ирэн

Глава 3

Электронный документооборот

      Офис отдела логистики Корпорации Джоджа принимал сотрудников без лишних церемоний — резким ударом кондиционированного холода, сразу проверяя, жив ли ты ещё и достоин ли сегодня работать. Серые стены, лишённые даже намёка на дневной свет, создавали атмосферу кристальной честности, и действительно не обманывали иллюзиями. В отличие от парадного величия Белл Индастриз, Джоджа не притворялись, что будет легко. Здесь ценили не талант, не ум и уж точно не вдохновение, а священную, почти религиозную ярость к переработкам.       Здание, бывший склад, руководство признало идеальной средой для размещения аналитического центра. Простор, бетон и полное отсутствие жалости к человеческой психике.       Десятки столов выстроились ровными рядами, одинаковые, как солдаты на плацу, и при этом поразительно несхожие по внутреннему содержанию. За одним сидел отец семейства, мысленно подсчитывающий, во сколько нынче обходятся школьные обеды. За другим — женщина с коллекцией антикварных слоников, о которой благоразумнее было не знать лишнего. Где-то царил хаос, достойный стихийного бедствия, а где-то — стерильный аскетизм.       Чтобы все эти совершенно несовместимые формы жизни не превратили помещение в окончательно безумный зверинец, между столами установили перегородки. Это был единственный жест доброй воли со стороны руководства — ответ на коллективную, унизительно вежливую просьбу о приватности хотя бы минимальной, хотя бы друг от друга. Просьбу удовлетворили однажды и, по слухам, с тех пор о ней вспоминали как о странном инциденте, который лучше не повторять.       Начальству же вполне хватало двух огромных окон на противоположных стенах склада. Из них открывался превосходный вид на копошащийся муравейник — живой, шумный и заменяемый.       Ирэн вошла в огромный зал, и её торопливые шаги немедленно были подхвачены эхом, разнося информацию о её появлении в рабочем пространстве. Она спешила, не абстрактно, а всерьёз и без права на опоздание, лавируя между бесконечными рядами столов и перегородок, как между клетками хорошо организованного человеческого улья. Прямо, направо, налево — и вот уже нужный сектор, отмеченный сухой маркировкой: Л-8. Логистический сектор №8. Подразделение, ответственное за бесперебойное снабжение гипермаркетов Джоджа охлаждённой продукцией по всему юго-востоку Республики Фернгилл.       Её рабочее место, как и положено, было встроено в идеально ровный ряд у серой стены и, подобно остальным, со всех сторон ограждено перегородками. Стол Ирэн Бэйли-Белл ничем не выделялся: ни вызывающей роскошью, ни демонстративной пустотой. Всё было строго по уставу. Мелкий конструктор, собранный в обеденные перерывы из чистого упрямства, текстовыделители стандартных оттенков и бумага. Много бумаги.       Когда мысли начинали двигаться параллельными потоками, обгоняя друг друга и угрожая аварией, Ирэн предпочитала обращаться к бумаге — единственному материалу, ещё не умеющему перебивать. Поэтому она была исписана сверху донизу: цифрами, уравнениями, стрелками и бесчисленным количеством схем. Некоторые из них выглядели пугающе сложными, другие — нарочито примитивными, явно предназначенными для объяснения позиции одному из стажёров, которого руководство, по недосмотру, всё ещё считало обучаемым.       О стажёрах следовало говорить отдельно как о явлении стихийном и неизбежном. Пару месяцев назад в границах рабочего стола Ирэн внезапно материализовался руководитель смены Джером Птак, а при нём — недовольно-наглый юнец, пристроившийся по правую руку, словно приложение к должности.       — Ирэн, хочу тебя познакомить с нашим новым стажёром, — сообщил Джером и раздражённо повёл усами, будто собирался чихнуть, но передумал. — В общем… вот. Это Юклид.       Ирэн кивала, не прерываясь, с выражением лица салонного болванчика, внезапно осознавшего свою беспомощность. Происходящее требовало реакции, но организм выбрал экономию ресурсов.       «Мы и так тащим твой сектор на последнем издыхании, а ты нам ещё и дополнительную нагрузку подбрасываешь», — эта мысль отчаянно рвалась наружу, но осталась внутри, как и большинство разумных реплик в стенах Джоджа.       Парень оказался именно тем, кем и выглядел: студентом Академии сельского хозяйства, ещё не испорченным реальностью и потому особенно опасным.       — Ну-с, — протянул Джером с оттенком административного оптимизма. — Надеюсь, вы поладите.       После чего развернулся и исчез с тем же выражением служебной завершённости, с каким обычно закрывают дверь в лаборатории после неудачного эксперимента. Ирэн даже не подняла глаз от бумаг. Она не удивилась: Джером поступал так не впервые, а потом искренне недоумевал, почему «молодая кровь» не цепляется за рабочие места. Возможно, потому что опыт здесь передавался не знаниями, а методом последовательного истощения — по проторённым дорожкам той же самой крови, лишь слегка запёкшейся и потому признанной компетентной. Экологично, без лишних потерь. Почти гуманно.       И это раздражало больше всего. Ирэн понимала, очень скоро Юклид получит те же привилегии, что и она. Но при этом останется более… устойчивым. Менее выгоревшим. Более пригодным к дальнейшей эксплуатации.       За эти бесконечные два месяца совместной работы Ирэн изучила Юклида достаточно, чтобы больше не питать иллюзий относительно природы своего стажёра. Юклид оказался человеком тяжёлым. Не пугающе амбициозным, не хамоватым и не самодовольным, что было бы куда проще, а именно морально невыносимым, как мокрый носок в ботинке. Он всегда был хмур, всегда чем-то недоволен: задачами, которые ему поручали, задачами, которые ему не поручали, погодой, техникой, и, в особенности, формулировками своей наставницы, будто сами слова имели к нему личную неприязнь. И они имели. Порой одно только выражение его лица вызывало у Ирэн острое желание запустить в него чем-нибудь физически весомым. К сожалению, в пределах её рабочего места ежедневно обнаруживались лишь бумага, степлер и чувство ответственности.       Сегодня же это желание возникло не из-за его привычного недовольства, а по причине куда более тревожной — его неуместного спокойствия.       Минуя стол Юклида, Ирэн пронеслась мимо, как порыв сквозняка в герметичном помещении, где и знать не знают о «Вулкане», и забросила сумку на своё кресло.       — О, Ирэн! — Юклид тут же вскочил.       Ирэн остановилась на секунду и медленно начала разворачивать корпус, в то время как Юклид уже материализовался у неё за спиной с пачкой распечаток. Внезапный и неизбежный, как служебная проверка.       — Что это? — спросила она, окинув бумаги заранее подготовленным презрительным взглядом.       — Это переписка с перевозчиком и первым распеределительным центром… — заторопился Юклид. — Фура стоит на трассе R-7, перекрытие из-за чрезвычайной ситуации на железке. Говорят, вроде как военный товарняк сошёл. Я запросил официальное подтверждение, но пока дают только общую формулировку. Я не стал фиксировать окно без подтверждения, поэтому распечатал всё, что есть.       Безэмоционально уставиться — единственное, что Ирэн могла себе позволить в пространстве, где находилось несколько десятков человек, не желая, чтобы её упекли в психоневрологический диспансер за всё то, что она собиралась сказать своему стажёру. Она открыла рот, закрыла его, и пока занималась механикой собственной челюсти, в общий фон вмешался приглушённый голос Марины Ле Галл — сотрудницы соседнего сектора, у которой, как и у многих здесь, внезапно «встала фура». И эти люди, в отличие от прочих, уже действовали.       — Я увидела, освободилось окно приёмки во второй распределительный центр, — Марина порхала вокруг Джерома, словно писклявый комарик. — Можно попробовать перебросить поставку…       Ирэн и Юклид синхронно высунулись из своей ячейки, наблюдая за этим служебным спектаклем. Сцена была знакомая.       — Униженная инициативность, поданная под соусом заботы о процессе, — Ирэн уже вынесла вердикт, потому что слишком хорошо знала, о чём говорит.       Джером отмахнулся так же небрежно, как и от всего, что напоминало о его должностных обязанностях.       — Да-да, составь запрос. Я соберу остальные и отнесу Гайяру.       Марина довольно кивнула, и позволила себе самодовольную улыбку. Взгляд её скользнул к другому стажёру — девушке по имени Чарли.       — Начни заполнять по форме, я подойду через несколько минут, — бросила она через плечо и шагнула в ячейку начальства с видом человека, уверенного, что сегодня удача на его стороне.       Ирэн устало прикрыла глаза. Не демонстративно, а с той степенью изнеможения, при которой даже раздражение перестаёт быть личным. Неприятные вибрации по телу она ощутила в тот момент, когда увидела, с какой скоростью Марина научилась превращать подхалимство в «управленческое мастерство», и с какой безупречной покорностью Чарли превращала любые её формулировки в действие.       — Посмотри, какая хитрожопая, — процедила Ирэн, закусывая нижнюю губу и уже мысленно перебирая варианты того, как им, двум дуракам, теперь действовать дальше. Желательно быстро, тихо и без лишних жертв.       Юклид издал свой фирменный звук — тяжёлый, заглатывающий вдох, который повис в тишине на пару секунд, а затем неизбежно превратился в долгий, вымученный выдох, хорошо знакомый всем, кому хоть раз доводилось с ним работать.       — У нас штрафы за сквернословие на рабочем месте, — напомнил он.       — Они распространяются только на тебя, — отозвалась наставница, задумчиво проводя невидимую линию между их одинаково тяжёлыми положениями, но всё же принципиально неравными.       Окинув взглядом количество распечаток, которые Юклид успел натаскать, Ирэн пару раз хлопнула ресницами, возвращая себя в строй. Где-то на периферии сознания уже маячил риск лишения квартальной премии. В голове остались только план, его безусловное выполнение и образ куриного филе, аккуратно разложенного в чистом, блестящем лотке с логотипом «Joja Corp.».       — Значит так, — произнесла она, устраиваясь в кресле поудобнее и придвигаясь к столу. — Я не буду сейчас тратить время на вот это.       Ирэн подняла стопку распечаток и лениво подбросила обратно на стол, рассчитывая навсегда впечатать в память Юклида бесполезность неструктурированной информации.       — Мне нужен идентификатор направления, номер фуры, данные окна и слот, который нужно успеть занять. Остальное я достану сама.       Проклиная мысленно всё, что поддавалось проклятию, Ирэн включила компьютер и погрузилась в анализ контроля прохождения рейсов. На экране замелькали цифры, маршруты, статусы — живой организм поставок, у которого то и дело отнимались конечности.       В глубине сознания маячила премия.       С удовлетворением отметив, что Юклид занят порученной ему формальностью, достаточно бесполезной, чтобы не навредить, Ирэн принялась быстро печатать форму запроса. Клавиши застучали с такой скоростью, что звук разнёсся по ближайшим ячейкам. Она мгновенно сбавила обороты. В Джоджа чрезмерная продуктивность тоже могла вызвать подозрение. Нажимая на клавиши мягче, почти ласково, Ирэн откинулась на спинку стула и прислушалась. За перегородкой позади сосед внезапно начал печатать с тем же ожесточением. Вероятнее всего — такой же запрос.       Муравейник пришёл в движение. И каждый муравей был уверен, что именно его груз заслуживает спасения.       Именно поэтому экран у Ирэн никогда не был просто экраном. Для одних — монитор с таблицами, для других — окно в цифровое небытие, а для неё — карта боевых действий. Только вместо линий фронта — строки с таймингами, вместо артиллерии — статусы, а вместо раненых — мясо, рыба, птица, молоко, кефир и прочие его производные с сокращающимся сроком годности.       На словах она не задерживалась. Слова существовали для отчётов, объяснительных и прочих литературных жанров, которые начинались с фразы «в связи с объективными обстоятельствами». Ирэн интересовали цифры. Цифры, в отличие от людей, редко врали, скорее беспощадно фиксировали катастрофу.       На вкладке «Лог событий» строки побежали вниз — серые, однотипные, и отнюдь не успокаивающие. Она быстро сверила время выражением лица, с каким сверяют часы перед казнью. Почти полтора часа последняя точка GPS оставалась неподвижной. На карте она выглядела безобидно — аккуратная метка, крошечная, почти эстетичная. Но Ирэн видела в ней занозу под кожей системы, не дающую забыть о себе ни на секунду. Ни вперёд, ни назад. Застывшее ожидание, замаскированное под нейтральный статус.       Таблица температурного контроля выдала допустимые показатели. Груз ещё жив. Пока жив.       — Вот, — Юклид возник в проходе с олицетворяющими его звуками. — Вот данные, которые ты просила.       — Отлично, — отозвалась Ирэн, не отрывая глаз от монитора. — Давай сюда.       Она протянула ладонь, не глядя, будто хирург, ожидающий скальпель. Юклид же, напротив, отнёсся к процедуре с трепетом. Лист бумаги он вертел в руках так, словно это был не идентификатор направления, а редкий исторический документ. Он пытался вложить его по всем правилам геометрии, поворачивал то так, то эдак, и в итоге, потерпев поражение, просто втиснул лист куда-то между большим и указательным пальцем наставницы.       Именно в этот момент, изучая траекторию собственной неуклюжести, он заметил у основания указательного пальца побелевший шрам. Тонкий, почти стертый временем, заметный только тем, кто имеет привычку смотреть на руки.       — Откуда шрам? — спросил он с неожиданной серьёзностью.       Острый край бумаги коснулся кожи, пальцы Ирэн сомкнулись, и она мягко, но решительно потянула лист на себя.       — Бумагой порезалась, — ответила она сухо, по-прежнему не поворачивая головы.       Быстро скользнув взглядом по трём строчкам, напечатанным стажёром, и, не проявив ни малейшей сентиментальности, она перевернула лист и начала писать на обороте пометки. Документ немедленно перешёл в разряд черновиков, утратив своё достоинство. Юклид глубоко вдохнул. Тот самый вдох — подготовительный, как перед длинной речью, которой никто не просил. Ирэн сделала вид, что не слышит.       — Бумагой нельзя порезаться настолько.       — Ты мешаешь мне работать, — бросила она, продолжая печатать.       Ответ прозвучал спокойно, без агрессии, но с той самой ноткой окончательности разговора. Юклид снова вздохнул. Воздух вокруг него, казалось, постепенно становился плотнее.       — Почему ты такая грубая? — устало протянул он, спрашивая скорее не о характере, а об атмосфере вокруг неё.       — Юклид, отстань от меня.       Это было сказано без раздражения, почти буднично, как «закрой вкладку» или «сохрани файл».       Он уже развернулся, чтобы уйти, но в последний момент вспомнил, что новых заданий у него нет. Мысль снова обратиться к наставнице показалась ему опасной. Поэтому он лениво направился к своему месту и продолжил наблюдать за ползунками в системе, которые двигались столь же неторопливо, как и его служебный прогресс.       Ирэн вернулась к анализу ситуации, проклиная себя за потраченные на Юклида секунды. Следующая вкладка — «Остаточный срок годности». Позиции. Партии. Даты. Самая короткая — пять суток. Это означало одно: после приёмки во второй распределительный центр товар придётся гнать в магазины немедленно, без стратегических пауз. Запаса почти нет.       Взгляд перескочил на блок «Объём». Почти двенадцать с половиной тонн. Двенадцать торговых точек в маршруте распределения. Она прикинула, если поставка уедет на завтра, часть магазинов встретит утро, как минимум, без молока.       Без молока — значит, жалобы торговой точки при приёмке. Жалобы — значит, провал по наличию. Провал по наличию — значит, снижение показателя. Снижение показателя — это уже не сухая строка в «Логе событий», это неприятная запись в отчёте о том, что восьмой логистический сектор не проявил должной бдительности в критический момент.       Дальше всё развивается по законам драматургии. Появляются фотографии пустых полок в социальных сетях, снятые под правильным углом, с трагическим освещением и обязательным комментарием: «Такого ещё не было». Затем следуют заголовки статей с деликатной паникой: «У Джоджа проблемы».       А если у «Джоджа проблемы» — значит, проблемы с поставками. Проблемы с поставками — это уже почти государственный вопрос. Потому что за каждой пустой полкой стоит не просто кефир, а система. За системой — регион. За регионом — ферма на юге страны, где коровы, не подозревая о показателях, продолжают производить стратегическое сырьё.       И хуже всего в этой цепочке даже не штрафы и не отчёты. Хуже всего то, что где-то в воображении управленцев над этой фермой уже свистит воображаемый калибр — метафорический, разумеется, но оттого не менее громкий. Республика не прощает безалаберности. Особенно если она начинается с отсутствия молока к утру.       Думая о стратегически важных ресурсах, Ирэн вспомнила не такие далёкие времена обучения в университете, когда в просторном лектории, где от каждого разило амбициями, к ней однажды подсел иностранный студент из смежного потока. Он был аккуратно причёсан, старательно внимателен и обладал нездоровым интересом к экзотическим для него формам государственного устройства.       Разговор завязался внезапно — о высоком. О том, почему Республика Фернгилл кормит почти весь континент и делает это с таким видом, будто выполняет не торговую, а миссионерскую задачу. В общем, раздражает.       Ирэн тогда с жаром объясняла, что ни один клубень картофеля не должен оставаться без внимания. Он обязан быть обласканным, идеально напитанным солнцем и агротехнологией, сбалансированным по сахару и кислоте, чтобы, попав в человеческий организм, приносить не просто витамины, а стратегическую пользу. Чтобы нужные гормоны возбуждались строго по графику. Чтобы человек работал.       Работал на складе, работал в офисе, имел силы учиться или сидеть в окопе — не принципиально. Принципиально было одно: организм должен функционировать. А функционирующий организм — это уже кирпич в фундаменте государства.       — То есть вы ставите против ядерной боеголовки… эм… эм… мешок картошки? — наконец уточнил иностранец с лёгким ишарским акцентом, который делал каждую реплику чуть более музыкальной.       В его голосе звучало искреннее недоумение человека, воспитанного в культуре, где аргументы измеряются в мегатоннах.       Молодой человек прибыл в Фернгилл из Ишар-Тэйна постигать азы логистической науки, дисциплины ныне модной, востребованной и, по убеждению самих фернгильцев в последние годы, не менее грозной, чем любая ядерная физика.       Ирэн тогда посмотрела на него внимательно, без обиды и без возмущения, скорее с лёгким интересом к устройству его картины мира.       — Показная сила, конечно, впечатляет, — спокойно сказала она.       Она чуть постучала пальцем по конспекту, будто выравнивая мысль.       — Только у тех, кто слишком любит демонстрировать эту силу, почему-то сейчас остался лишь ядерный пепел. А кормит их всех теперь Фернгилл, — Ирэн пожала плечами. — Боеголовка эффектнее смотрится на параде. Мешок картошки скучнее. Зато он не требует восстановления инфраструктуры после применения.       — Но я слышал, что Фернгилл имеет ядерное оружие. Только… не официально, — осторожно произнёс он, понизив голос до уровня академической конспирации.       Ирэн медленно постукивала пальцами по столу, размеренно, как метроном здравого смысла. В аудитории было тихо, только где-то на задних рядах шуршали страницы, будто сама наука прислушивалась к ответу.       Ресницы её медленно порхнули вниз, затем поднялись — короткий жест оценки. Она рассматривала собеседника так, как рассматривают подозрительный груз без маркировки, не паникуя, но и не доверяя. Слишком молод для шпиона, слишком ровесник, чтобы казаться серьёзной угрозой. Зато вполне подходящий для более тонкой работы — социальной раскачки неустойчивого, вечно возбужденного студенческого общества.       — Кто знает, — прошептала она, чуть прищурившись. — Может, и имеет.       Она выдержала паузу, позволяя фразе повиснуть в воздухе, как неразрешённый вопрос на экзамене. Откуда вообще Ирэн, двадцатилетняя студентка, могла знать что-либо о ядерной доктрине страны, в которой такой доктрины нет? В лучшем случае — из новостных изданий, в худшем — из слухов в общежитии, где каждая вторая теория сопровождалась растворимым кофе.       — И если да, — добавила она уже чуть громче, — то исключительно на случай, если кто-то решит отобрать у нас мешок картошки.       Но дело было не в знании. Дело было в тоне. Парнишка явно пытался раскачать лодку — аккуратно, но всё же с намерением проверить, насколько крепко она держится на воде. И в этом намерении было больше политики, чем в любом официальном выступлении.       Когда иностранец также вежливо удалился, с видом человека, который всего лишь «обсуждает теорию», напряжение всё же осталось. Оно не висело в воздухе, оно поселилось в её мышцах: в плечах, в шее, в кончиках пальцев. Словно аудитория вдруг превратилась в помещение с плохой акустикой, где каждое слово может отразиться не туда, куда планировалось.       Ирэн раздражали такие люди. Не потому, что они задавали вопросы, а потому, что они всегда приходили с уже готовыми ответами, замаскированными под любопытство. Дурные политические агитаторы, инвалиды с навязанной к покупке корзиной самодельных игрушек, сектанты с яркими брошюрами «Кто я буду завтра?» — все они действовали по одному принципу: подойти поближе, улыбнуться, задать безобидный вопрос и аккуратно ввести в оборот свою повестку. Это называется «навязывание», а навязывание она ненавидела. До физического неприятия.       Впрочем, если быть честной, а Ирэн старалась быть честной хотя бы с собой, раздражение имело вторую природу. Её злило не только их упорство, но и то, что она сама могла бы быть такой. И будь она членом какой-то секты, от ее напора не спасся бы никто. По крайней мере, ей нравилось так думать.       Мать же говорила просто: «Не лезь, не ввязывайся ни в какие интриги, ни в какие политические баталии». В Фернгилле фамилия Белл звучала громче, чем любой студенческий лозунг. Слух поднимается быстро, особенно если к нему можно прилепить слово «скандал». И неважно, что мнение местячковое, аудитория — полтора лектория, а пафоса больше, чем содержания. Фамилия делает всё масштабнее.       Густав Белл, человек болезненно внимательный к собственной репутации, не стал бы разбираться в нюансах. Он просто прекратил бы ежемесячные выплаты — те самые приличные суммы «на обеспечение», которые и без того держались либо на его добром слове, либо на забывчивости. И тогда две безработные женщины, мать и дочь, остались бы один на один с реальностью. По крайней мере, до тех пор, пока Ирэн не начала приносить деньги в дом самостоятельно. Реальность, как она уже тогда понимала, куда менее романтична, чем любой спор о боеголовках и клубнях картофеля.       Последний щелчок мыши открыл вкладку «Расписание приёмки». На этот раз вздохнула уже сама Ирэн с тем же внутренним надрывом, который полагается людям, открывающим судьбоносные таблицы. Таблица слотов развернулась перед ней, как театральная афиша. Время — четырнадцать сорок. Ожидание подтверждения резервирования. На выдохе Ирэн остановилась сама, остановила дыхание и вообще любое движение грудной клетки.       Слот больше не был пустым. Он был подвешен — ни свободен, ни закреплён. Самое неприятное состояние, известное системе и человеку. Не победа и не поражение, а вязкое «На согласовании», где судьба решается не усилием, а подписью. На экране всё выглядело безобидно: серый статус, крошечный значок песочных часов. Никакой паники. Никакой драмы. Просто деликатное мерцание ожидания. Но Ирэн знала, что это значит. И кто это сделал.       Инициатор: Марина Ле Галл, Логистический сектор №3.       Время подачи: 14:28.       Статус: На согласовании.       Марина порхала вокруг Джерома не зря.       Статус «На согласовании» означал одно: слот ещё можно отвоевать. Пока нет подписи — это всего лишь намерение.       Система позволяла подать альтернативный запрос с указанием причины и обоснования приоритета. Теперь это уже не гонка на скорость. Это гонка за аргументы, а аргументы в Джоджа ценились выше симпатий.       Она нажала «Подать встречный запрос на закрепление» и услышала синхронное движение в близлежащих ячейках. Такие же тяжелые вздохи под скрип непрочных офисных стульев.       Ирэн откинулась в кресле ровно настолько, чтобы видеть одновременно свой экран и ячейку Марины через перегородку. Песочные часы продолжали мигать. Маленький символ корпоративной неопределённости.       Даже со своего места она слышала равномерное щёлканье Юклида по клавишам — его механическое отбивание повинности. Щёлканье было настолько амёбно-безынициативным, что Ирэн отчаянно начала желать, чтобы клавиатура сама, устав от такой жизни, нажимала себя об стол. Поскольку общий язык с этим вечно вздыхающим малолетним паровозом ей так и не удалось найти, она продолжила печатать запрос самостоятельно.       — Привет, — послышалось в коридоре.       И кто была такая Ирэн, чтобы не отреагировать на подозрительный «привет» в период острого рабочего кризиса? Её светлая голова аккуратно приподнялась над перегородками, как перископ, фиксирующий источник потенциальной угрозы. Голос исходил из ячейки Юклида. Всё, что происходило в ячейке Юклида, было интересно для неё по умолчанию.       Это была Чарли.       — Слышала, новое корпоративное кафе открылось на минус первом этаже, — «промурлыкала» она, интонацией явно опережая содержание.       — Ты про подвальную столовку? — хмыкнул Юклид. — На прошлой неделе я в ней отравился. Пришлось брать отгул.       Юклид выглядел недовольным, но именно это выдавало в нём симпатию. Корпус его был повернут к Чарли сильнее, чем к монитору. Взгляд задерживался на ней чаще, чем на строках системы. Он слушал её внимательнее, чем когда-либо слушал наставницу.       Ирэн это раздражало исключительно профессионально. В её мире внимание должно было распределяться рационально. Чарли — это не просто девушка с мягким голосом. Это третий сектор. Это Марина. Это конкурирующий резерв. Юклид же, не подозревая о геополитике собственного отдела, демонстрировал абсолютно неуместные чувства, ещё не научившись скрывать слабые места.       Ухмыляющееся выражение лица Ирэн медленно сменилось скорбно-разочарованным. Таким оно сегодня было весь день. На грани, но формально допустимым.       Распечатав запрос, она ещё раз проверила формулировки. Безупречно, без возможности придраться. Аккуратно свернула лист, не сгибая, и выскользнула из ячейки. Двигалась она почти бесшумно, с внутренней сосредоточенностью напряженной кошки. Она подкрадывалась к рабочему месту стажёра не из ревности, а из крайней необходимости вмешаться.       — Шарлотта, — мягкие интонации Ирэн звучали почти также «мурлыкающе», как и у Чарли пару минут назад, — здравствуй. Как день?       Она приблизилась к Чарли, прекрасно осознавая границы допустимого и явно умея их аккуратно сдвигать. Левая рука Ирэн коснулась талии девушки и уверенно притянула её чуть ближе, создавая тот самый лёгкий дискомфорт, за который невозможно предъявить, но который невозможно не почувствовать.       Жест был безупречно выверен. Ни слишком долго, ни слишком крепко, но, чтобы смутить искреннюю неопытность Чарли.       В правой руке Ирэн всё ещё держала лист бумаги. Она чуть качнула им перед лицом Юклида, как веером, возвращая стажёра из романтического подвала обратно в суровый климат логистики.       — Ирэн, здравствуйте, — выдохнула Чарли, мгновенно оказавшись в ловушке стеснения.       — «Здравствуйте»? — брови Ирэн изобразили лёгкое наигранное удивление. — Мы же договаривались на менее формальное общение.       Она улыбнулась. Доброжелательно. Настолько доброжелательно, что любой посторонний наблюдатель счёл бы улыбку образцом наставнической теплоты. И только Юклид, ещё не до конца разобравшийся в тонкой науке её интонаций, всё же почувствовал, что эта улыбка имеет второе дно.       — Извините… извини, — Чарли неловко улыбнулась. — Я ещё не успела запомнить. Мисс Ле Галл требует на «вы», вы… я имела в виду ты… — на «ты».       Смелость её существовала строго в пределах безопасной дистанции от должностной иерархии, и Ирэн прекрасно понимала, что Чарли пыталась сделать. К сожалению, именно ей достался стажёр, беспрепятственно читаемый людьми типа Чарли и Марины с пугающей лёгкостью. Его симпатии, раздражения, колебания — всё лежало на поверхности. Он не умел держать корпус ровно, взгляд — нейтрально, голос — одинаковым. Его можно было направлять, слегка касаясь плеча или интонации. И это раздражало её куда больше, чем его вздохи.       Если бы не Марина, Ирэн, возможно, даже поверила бы в искреннюю заинтересованность Шарлотты Юклидом. В юную симпатию, родившуюся между перегородками и кулером. В случайное совпадение графиков. Но за Чарли стоял третий сектор. За третьим сектором — Марина. Уж эта девица редко позволяла чему-либо происходить без выгоды.       Впрочем, даже при отсутствии стратегического подтекста поверить в романтическую составляющую было трудно. Юклид обладал характером, который в быту назвали бы скверным, а в служебной характеристике — «сложным, требующим контроля». Он вздыхал, хмурился и смотрел на мир так, будто каждый здесь задолжал ему извинения.       Однако закрытые помещения и бешеные переработки обладают странной способностью искажать восприятие. Они стирают границы быстрее любых комплиментов. Когда люди проводят по двенадцать часов под одинаковым светом и в одинаковом воздухе, даже чужая угрюмость начинает казаться глубиной, а тяжёлый вдох — признаком внутренней силы. Особенно если вам обоим чуть больше двадцати и опыта жизни хватает ровно на один рабочий конфликт. Ирэн знала это не по теории. На собственной, так сказать, шкуре.       — Ничего страшного, — Ирэн отмахнулась листом бумаги с лёгкостью, будто разгоняла пыль. — Я не настолько старше и не настолько много о себе думаю.       Фраза прозвучала почти случайно, но она была брошена точно. Так, чтобы не обидеть, и так, чтобы в голове милой Чарли едва заметно шевельнулась мысль: не все руководители одинаковы.       — Вы идёте на обед? — уточнила Ирэн с безупречной вежливостью, сворачивая лист в аккуратную трубочку.       Трубочка получилась образцовой — такой, какую можно было бы использовать для указания направления или, при необходимости, для лёгкого поучительного жеста.       — Я думал, мы, как всегда, идём вместе, — бросил Юклид, не отрывая взгляда от экрана и продолжая механически кликать мышью.       В этот момент Ирэн практически сжала кулаки. Практически. Ещё немного, и спасительный лист бумаги, её идеально выверенный аргумент, смялся бы до неприличия, утратив весь товарный вид и часть смысла.       — Я уже пообедала, — прервала она.       В её голосе отчётливо читалось: «уведи её отсюда на ближайший час». Причём желательно далеко, надолго и без возможности случайного возвращения. Ирэн прекрасно понимала, что Марина делает то же самое — только в обратном направлении. Пытается увести Юклида. Отвести от слота. От четырнадцати сорока. От любого участия в происходящем. И ей, пожалуй, стоило бы оставить Юклида здесь. Он сыграл бы ей на руку своей недогадливостью, своей склонностью к медленным выводам и внезапным вдохам. Его присутствие рядом с Ирэн было скорее фактором хаоса, чем поддержки.       «Если бы ты знала, Марина, как мне с ним тяжело. Если бы знала, как я тебе завидую», — мысль возникала у Ирэн не впервые.       Каждый раз, когда она наблюдала за исполнительностью Чарли, за её тонким пониманием контекста, за тем, как она улавливает интонации и вовремя меняет обращение, Ирэн испытывала нечто похожее на чёрную профессиональную зависть.       — Ладно, — правильная мысль, как всякая здравая мысль, пришла к нему с опозданием. — Чарли, может, лучше сходим в кафе за бизнес-кварталом?       — Отлично! Я сбегаю за сумкой, — Чарли, неловко столкнувшись с Ирэн на выходе, выпорхнула из ячейки Юклида.       Юклид поджал губы. Вид у него был такой, будто он осознал не только происходящее, но и своё в нём место. Разочарование наставницы, как и любой эмоциональный ресурс, было ограничено. И постепенно к ней пришла мысль, неприятная и даже обидная: возможно, Юклид не глуп. Возможно, ему просто неинтересно. Ни эта работа, ни логистика, и уж точно ни происходящие здесь интриги.       — Юклид, — Ирэн понизила голос, — я надеюсь, в ближайшие сорок минут я не увижу применение её обаяния у кабинета Гайяра?       Серый взгляд её был холоден, как бетонный пол под их ногами.       — Я могу на тебя рассчитывать? Пожалуйста.       И это «пожалуйста» прозвучало как признание поражения всей управленческой вертикали.       — Ладно, — обиженно бросил Юклид.       И в этом «ладно» было всё.       — Ладно, — кивнула Ирэн.       Но тут стажёр, вдохновлённый мольбой наставницы и собственной храбростью, произнёс роковое:       — Если бы в Джоджа реально существовал электронный документооборот, то ни мне, ни Чарли не пришлось бы участвовать в этом театре.       В помещении, где и так было мало кислорода, стало душно.       Ирэн сжала в руке лист бумаги — официальный запрос, напечатанный на принтере, который помнил ещё эпоху модемного интернета. Она на секунду представила, как жертвует документом, запихнув его стажёру в глотку во имя воспитательного процесса.       — Скан загрузят в систему, — прошипела она, болезненно реагируя на дерзость. — Никакого театра.       — Это не электронный документооборот, — усмехнулся Юклид.       Ирэн прекрасно понимала, что, устраиваясь в отдел логистики «Джоджа», Юклид, вероятно, ожидал совсем иного. Ему, должно быть, мерещился высокотехнологичный процесс: бесшумные серверные, прозрачные алгоритмы, и абсолютное отсутствие человеческого фактора, досадного сбоя в любой системе.       Вместо этого он получил старый офис с характером. Компьютеры, которые в любой другой организации не прошли бы даже первичную инвентаризацию, здание бывшего склада, переименованное в «аналитический центр», но не утратившее ни географии, ни акустики складского прошлого. Кое-где на стенах красовались трещины, достаточно выразительные, чтобы напоминать о бренности инфраструктуры. Непроглядная серость интерьера действовала на психику мягче, чем открытая агрессия, но не менее эффективно.       И самое неприятное — эмоции здесь не просто присутствовали. Они управляли процессом. Слот зависел не только от данных, но и от интонаций. Запрос — от скорости, но и от личных отношений. А премия — от температуры не только в фуре, но и в кабинете руководителя.       Возможно, Юклид действительно рассчитывал на логистику будущего, а получил логистику с человеческим лицом. И это лицо порой смотрело на него серыми глазами Ирэн.       — Молись, — Ирэн поднесла свернутый в трубочку лист к его лицу, — неистово молись, что у нас его нет. Потому что иначе…       — Иначе тебя лишат премии, — спокойно завершил он. — А мне с этого что? Я просто стажёр. И, как ты уже поняла, не держусь за это место.       Впервые за всё время её взгляд не метнул ни молнии, ни холодного вызова. Он стал странно человеческим, почти участливым. Ирэн посмотрела на Юклида так, словно узнала нечто своё в стажёре с лёгкой формой профессионального цинизма.       И стоило ей произнести это тихое, непривычно мягкое «пожалуйста», как в глубине Юклида что-то дрогнуло. Проснулась обида, аккуратно сложенная и отложенная в дальний ящик души, где обычно хранят несбывшиеся ожидания и первый рабочий энтузиазм. Она поднялась неторопливо, расправила плечи и, зевая, напомнила хозяину, что он когда-то приходил сюда не для того, чтобы участвовать в мелком офисном шпионаже и философских спорах о природе электронного документооборота.       Юклид сглотнул, но уже не от страха. Это был звук человека, которому вдруг стало ясно, что его используют не потому, что он глуп, а потому что он — удобен. И в этом открытии было больше горечи, чем в любой выговоренной резкости. А Ирэн всё ещё смотрела на него спокойно, почти печально — так смотрят на механизм, который вот-вот даст сбой, и заранее понимают: дело не в винтике, а в самой системе.       — Я готова, — Чарли внезапно появилась за спиной Ирэн, словно офисный дух, питающийся корпоративными тайнами.       Все трое вышли из ячейки. Наставница осталась стоять, наблюдая, как два стажёра удаляются вглубь лабиринта столов и перегородок, направляясь к большой арке с ярко-красными буквами «Выход».       Как только парочка скрылась за поворотом, Ирэн затылком ощутила взгляд. Это ощущение было мистическим, которое даёт знать о себе раньше, чем слух уловит приближающиеся со спины шаги.       Не каблуки — нет, здесь не водились драматические каблуки. Это были шаги обуви на прямой подошве. Точно такие же, как у самой Ирэн.       Сначала Ирэн повернула только голову. Медленно, как поворачивают башню танка. Увидела Марину, устремлявшуюся к ней с выражением лица, которое в иных обстоятельствах назвали бы дружелюбным. Затем корпус Ирэн стал разворачиваться вслед за головой, очень экономно, давая понять, что ни одна молекула воздуха в этом коридоре не останется без её внимания.       Они остановились почти вплотную.       — Привет, Ирэн, — еле заметно кивнула Марина.       — Марина, — отозвалась Ирэн.       Её глаза, не стесняясь, принялись исследовать лицо оппонентки: зрачки — расширены ли? Брови напряжены? Вена на лбу — пульсирует ли как всегда? Помада — неброская. Она проверяла Марину и свои знания о ней.       В разговоре с большинством сотрудников Ирэн приходилось слегка запрокидывать голову — рост и иерархия редко совпадали. Но в беседе с Мариной их взгляды оставались на одной высоте. Это равенство делало диалог особенно волнительным, и ни одна из них не могла прикрыться преимуществом угла зрения.       — Видела, ты отправила конкурирующий запрос на слот, — произнесла Марина почти шёпотом.       — Пришлось, — ответила Ирэн столь же тихо. — Охлаждёнка долго ждать не может. Вонь будет, упаси Иоба…       Запахи распространяются быстро. Особенно те, что начинаются с холодильной камеры и заканчиваются разбором полётов у руководства.       — Я не понимаю, зачем так… — Марина на секунду вскинула взгляд куда-то над головой Ирэн, словно там, под потолком, висел более дипломатичный вариант фразы. — Подставлять?       Слов мягче, по-видимому, в служебном словаре не нашлось.       Коридор замер. Перегородки, казалось, наклонились ближе, чтобы ничего не пропустить. Все знали смысл слова «подставить», или же «толкнуть в спину», «не выполнить обещание», «предать». И в этом изящном искусстве обе девушки уже давно достигла уровня мастеров спорта по административной акробатике.       Ирэн снова вскинула брови. Жизнь сегодня вынуждала её к этому упражнению подозрительно часто. Если Марина решила перейти на опасные формулировки, значит, пора перестать делать вид, что разговор идёт просто о молоке.       — Потому что я слишком часто закрываю глаза на ваши с Джеромом… — Ирэн тоже бросила взгляд на темноволосую макушку Марины, подбирая слово, достойное ситуации. — Схемы.       Ирэн указала на большое табло, нависавшее над офисом.       — Восьмой сектор опустился на три позиции. Мне начинают задавать вопросы.       Табло в Джоджа было чем-то вроде корпоративного алтаря. На нём светились успехи, провалы и судьбы. Опуститься на три позиции — это не просто статистика. Это повод собраться у Гайяра.       — Мы, кажется, договаривались, что во время дежурства Джерома все дополнительные слоты — мои, — Марина понизила голос ещё сильнее, до уровня доверительного шёпота заговорщиков.       Договор действительно существовал. Он не был зафиксирован ни в одном документе, не проходил через систему и не имел номера. Он держался на устной памяти, на общей истории и на том особом виде взаимопонимания, которое рождается в тесных офисных ячейках.       К сожалению, именно такие договоры живут недолго. Они держатся ровно до тех пор, пока в их уютный контур не входит третья сторона — высокое начальство. Как только появляется наблюдатель, дружеские соглашения внезапно начинают выглядеть как злоупотребление доверием.       Стоило цифрам восьмого сектора слегка покоситься вниз, как Ирэн действительно начали задавать вопросы. Вопросы в «Джоджа» не звучали громко. Они появлялись в письмах. С пометкой «Просим пояснить». Потом приходили штрафы — аккуратные, официальные, почти воспитательные. Рейтинг восьмого сектора начал медленно сползать, как температура в неисправной холодильной камере.       Она знала, что на них смотрят. Перегородки не просто наклонялись, за ними дышали. У каждого их безликого коллеги в голове, как по команде, возникал старый, живучий вопрос, который время от времени всплывал в курилке, обсуждался на корпоративной кухне или в коридоре у туалета, где истина всегда звучит особенно откровенно:       Что же случилось между Ирэн и Мариной?       Версий было множество. Кто-то уверял, что они поссорились из-за парня из информационного отдела, который фигурировал во всех романтических конфликтах последних лет. Кто-то настаивал, что никакого парня не было вовсе, а дело в их… уникальном отношении друг к другу. Под «уникальным» каждый понимал своё, в меру своей испорченности, конечно.       Наиболее изобретательные выдвигали теорию, что одна из них — любовница Джерома. Самые смелые предполагали, что обе сразу. Здравый смысл в этих версиях отсутствовал, но разве он когда-либо мешал хорошей сплетне? Корпоративная мифология любит симметрию. В ней всегда должен быть начальник, две женщины и трагедия в переговорной.       Всё это — старые сплетни, давно отработанный материал. Они не успевали укорениться, как их вытесняли новые лица, новые взгляды, новые обиды и демонстративные молчания.       Премьеры сменяли друг друга. Актёры менялись, декорации оставались — серые стены, перегородки и давящее табло с рейтингом. Старые конфликты быстро теряли привлекательность, уступая место более свежим драмам, но сегодня день был по-настоящему особенным. Коллектив требовал обновления сюжетной линии. Ирэн знала это. Марина знала это. И обе прекрасно понимали: сегодня в центре сцены снова они. Пока не появится новая история.       Только теперь она заметила в руках Марины такой же аккуратный, почти целомудренно сложенный лист бумаги. В их учреждении всё решалось запросами: признание — через запрос, презрение — через служебную записку, а совесть, если и существовала, то в двух экземплярах и с визой руководителя.       — Думаешь, мне не стоит даже пытаться? — прошептала Ирэн, поднимая глаза на соперницу.       Марина не ответила. У неё был тот особый вид молчания, каким пользуются люди, заранее уверенные в своей правоте и слегка в своём мученичестве. Ирэн поняла: ответа не будет. Ответы здесь вообще не практиковались, их заменяли штампы.       Они одновременно шагнули к ячейке Джерома и, толкаясь плечами с той вежливостью, какая бывает только у воспитанных врагов, устремились вперёд. Проход, как назло, оказался один, и, не поделив его, они застряли у перегородки, будто две идеи в одной голове.       Взгляд Джерома был из тех, что в обычной жизни именуют раздражённым, а в корпоративной — управленческим.       — Марина, запрос где? — спросил он с суетливой тревогой. — Ирэн, у тебя что?       Девушки синхронно протянули листы, словно сдавали экзамен по дисциплине «Лояльность и прочие миражи». Джером принял оба документа с видом усталого судьи. Он пробежал глазами сначала один запрос, потом другой, поджал губы. Снова посмотрел на сотрудниц.       Марина — с глазами, стекленеющими на ходу, как витрина, в которую уже никто не верит. Ирэн — с выжидающим блеском тревожной надежды, будто в этом штампе скрывался смысл её текущего существования.       Они пришли к нему почти одновременно, год назад, и к каждой он, по собственному убеждению, «проникся». По крайней мере, так приятно было думать человеку, чья власть измерялась толщиной резиновой печати.       Он аккуратно положил оба документа перед собой и достал из верхнего ящика стола печать. Печать была тяжёлая, солидная, с тем самым глухим звуком, от которого в офисе утихали разговоры и просыпалось раболепие.       Джером медленно проставил её сначала на одном листе, затем на другом, периодически поглядывая на девушек. Особенно — на Ирэн. Та следила за каждым его движением, за каждым микроскопическим подрагиванием запястья. Именно это ему и не нравилось, но печать легла ровно.       Дальше — подпись. Он достал ручку из кружки, подаренной когда-то сотрудниками третьего логистического сектора. На кружке красовалась надпись «Заточен». Шутка была старая и понятная только тем, кто давно уже смирился с её смыслом.       Подписи вышли такой широкими и самоуверенными, что в нескольких местах перекрыли даже его собственное напечатанное имя.       — Так, — вздохнул он, с тем усталым величием. — Больше никого?       Он высунулся из ячейки, слегка распихав девушек в стороны. Не грубо, но с той естественностью, с какой двигают стулья ради прохода. Коридор молчал. Перегородки, казалось, затаили дыхание.       — Тогда я пошёл.       Складской зал был огромен, как амбиции руководства. У него имелось два выхода — северный и южный. На деле же сотрудники пользовались тем, дальше от которого восседало руководство.       Джером, слегка покачиваясь на своих административных ногах, направился к южному. В его серой папке с логотипом «Джоджа» покоились два запроса: Ирэн и Марины. Лежали рядом, плотно прижатые друг к другу.       Ирэн смотрела ему вслед. Над его головой мерцали такие же буквы «Выход», но сейчас единственный настоящий выход находился в его старых, сухих руках. Именно там, между большим и указательным пальцем, решалась её участь как логиста, в пределах сегодняшней смены, конечно, но в «Джоджа» это считалось почти вечностью.       Она не отрывала взгляда. Знала. Не разумом даже, а тем внутренним чутьём, которое вырабатывается месяцами мучительных наблюдений, что её запрос до стола Ави Гайяра не доберётся. Он останется в папке, аккуратно забытый, прижатый к серому картону чужим решением, а вечером будет скормлен шредеру, будто его никогда не существовало.       Марина тоже провожала Джерома взглядом. Обычно уверенная в себе и в безупречности своих формулировок, она стояла прямо, как колонна. Но сегодня в её осанке появилось нечто иное — не триумф, а облегчение. Она передала свой факел. Аккуратно, в нужные руки. Теперь его понесут дальше по служебной лестнице, освещённой правильными связями. Ирэн же, к сожалению, предстояло тащить свой факел самостоятельно, даже если формально «пламя» уже давно находилось в чужой руке.       Девушки ещё раз посмотрели друг на друга — коротко, оценивающе. В их взглядах не проскользнуло ни нежности, ни явной вражды, лишь холодный пересчёт шансов. Марина первой повернулась спиной и направилась к своему сектору. Её ячейки находились по соседству, именно в той части офиса, где, по мнению остальных сотрудников, и рождались слухи.       Ирэн тоже начала отступать к своей ячейке — спиной. Она не выпускала из виду ни Марину, ни удаляющегося Джерома, контролируя, чтобы траектории их движения окончательно разошлись. Как только небольшая фигура Марины скрылась за перегородкой, Ирэн резко развернулась на каблуке левого ботинка.       Она направилась к северному выходу. Сначала быстрым шагом, потом ещё быстрее. Ступала осторожно, стараясь не производить шума, он мог выдать намерение. Шаг, второй и лёгкий бег. Несколько пружинящих движений, и вот уже никакой осторожности. Она рванула. Рванула прочь из склада, мимо стеллажей, мимо чужих спин, мимо равнодушных перегородок. Пересекла черту арки с надписью «Выход», и оказалась в системе таких же серых коридоров.       Высота складского помещения, гордо именуемого «офисом отдела логистики», достигала примерно трёх этажей, что, по всей видимости, должно было компенсировать отсутствие всего остального, присущего слову «офис». Это была пристройка к основному корпусу — настоящему, капитальному, с окнами, пропускающими солнечный свет, а не только указания сверху.       На повороте Ирэн занесло слишком резко. Она ухватилась ладонью за грубый бетон, скользнула по нему кожей и едва удержала равновесие на предательски блестящей плитке.       Цель её отчаянной пробежки была до смешного приземлённа: оказаться у секретаря Гайяра раньше, чем туда вальяжным шагом доберётся медлительный Джером.       Возможно, это была паранойя. Возможно — начало служебного помешательства, но инстинктивное чувство спасти свой запрос грубо толкало Ирэн в спину и наступало на пятки.       Впереди показалась лестница — два пролёта, ничего героического. Всего лишь третий этаж. Та самая высота, которую здоровое человеческое существо способно преодолеть без любых механизмов подъёма.       Ирэн остановилась на пару секунд. Не для размышлений, а чтобы убедиться, что лёгкие ещё сотрудничают. Она крепко схватилась за перила. Руки её были сухи, как отчётность перед проверкой. Пока она бежала, потело всё — спина, виски, даже мысли, но только не ладони.       Подтянув себя вперёд, она рванула снова.       Ей было неизвестно, на какой внутренней тяге она совершила этот подъём — возможно, на той самой, что включается у человека, когда решается вопрос не жизни, конечно, но квартального бонуса. До первого пролёта она добралась неожиданно быстро. Ирэн не думала об усталости. Усталость в таких случаях — роскошь, доступная тем, кто уже получил подпись.       Ступени были рассчитаны на спокойных людей. Но Ирэн уже не шла — наступала на них, будто каждая ступень была очередным препятствием, придуманным специально для того, чтобы проверить, действительно ли ей нужно всё это.       Заскочив в нужный коридор, она наконец увидела дверь в приёмную Гайяра. Приёмная, имела два входа — северный и южный. Даже здесь архитектура демонстрировала показную беспристрастность: заходи, откуда хочешь, если, конечно, тебе позволено.       Ирэн заставила спину принять вертикальное положение, будто перед ней уже стоял сам Ави Гайяр — человек, которого большинство сотрудников знало лишь по подписи и редкому отражению в стекле. Дыхание сбивалось, предательски прерываясь на вдохах, но она подчинила его ритму, отсчитывая шаги, практически маршируя к своей цели. Остановившись у двери, Ирэн дунула на локон, который некстати упал на лоб и щекотал кончик носа, вызывая крамольное желание чихнуть. Она агрессивно потёрла нос ладонью, выдохнула и постучала в дверь — не робко, но и не вызывающе, и, не дожидаясь приглашения, дёрнула её на себя.       Приёмная была пуста, если не считать Нинет Рош, восседавшей за внушительной овальной стойкой, как за театральной рампой. Ей было около тридцати, и именно она, а не Ави, по общему убеждению, управляла репертуаром этого офиса. В глазах сотрудников Нинет давно стала главной актрисой их бесконечной импровизации, а её предполагаемые отношения с Гайяром служили единственным сериалом, способным оживить обеденный перерыв.       — Нина, привет, — Ирэн направилась к стойке, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Джером не заходил?       Нинет с наслаждением освобождала из пластиковой упаковки новые папки.       — Наконец-то они пришли! — почти пропела она, любуясь тем, как надпись «На подпись» сверкала золотистым отблеском при каждом повороте. Слова переливались так торжественно, будто речь шла о государственных наградах.       Только заметив напряжённый вопрос в лице Ирэн, Нинет снизошла до пояснения:       — Ави хотел папки посолиднее.       И с тем же блеском в глазах подняла вторую папку — со словом «Запросы».       — Это для вас! — объявила она.       Ирэн натянуто улыбнулась, демонстрируя должный восторг перед канцелярским обновлением. Пока Нинет любовалась золотым тиснением, рука её осторожно потянулась к старой папке с тем же словом «Запросы», но без блеска. Медленно открыв её, она перевела взгляд с сияющей секретарши на документы внутри.       Она приподнимала каждый лист за угол, считывая не содержание — содержание было вторично, — а отправную точку. Сектор два. Сектор шесть. Сектор восемь. Ирэн задержалась. Вникла. Старый запрос. Дальше.       В приёмной стояла тишина — только шелест бумаги и удовлетворённое дыхание Нинет. И вдруг — стук в южную дверь.       — Да-да? — бодро отозвалась Нина.       В дверном проёме появился Джером. В руках серая папка. Первое, что он увидел, переступив порог приёмной Гайяра, — волосы. Тот самый блонд, который за последний год доставил ему больше беспокойства, чем весь сектор восемь вместе взятый. Светлый, упрямый, совершенно неуместный в данный конкретный момент. Он появился здесь раньше, чем следовало по всем законам физики.       Её здесь не должно быть.       Ирэн Бэйли не могла находиться в приёмной, потому что каких-то пять минут назад она стояла внизу, среди стеллажей и картонных коробок, и провожала его взглядом. Внизу, где сотрудники копошились с той преданностью к общему делу и друг другу, какую обычно проявляют только муравьи и собаки.       Он шёл размеренно. Уверенно. С паузами на лестничных пролётах — не из-за одышки, конечно, а из стратегической осмотрительности. Как она добежала сюда на своих тяжёлых сапогах? В голове Джерома на секунду возникло ощущение, что система дала сбой. Что кто-то нарушил негласный регламент передвижения по этажам. Что вертикаль власти оказалась менее устойчивой, чем казалось.       Волосы тем временем оставались на месте. И, что хуже всего, принадлежали Ирэн.       — Что ты здесь забыла? — пробурчал Джером, приближаясь к стойке.       Ирэн рывком захлопнула папку, прижимая её к столу. Оттолкнувшись ладонями от поверхности, она в два лёгких, пружинистых шага оказалась совсем близко к Джерому. Ближе, чем позволял формальный субординационный комфорт.       — Мне кажется, — начала она тихо, с той деликатностью, которая обычно предшествует маленькой катастрофе, — я ошиблась с номером фуры. Можно перепроверить?       Джером усмехнулся. Усмешка была усталой, но с оттенком руководительского превосходства.       — Если ты ошиблась с номером, твой запрос просто вернут обратно.       Джером смотрел на Ирэн с тем особенным прищуром, который появляется у людей, уверенных, что они давно всё поняли. За год совместной работы он выучил её мимику лучше, чем собственный график отпусков, и без труда различал, когда она говорит по делу, а когда начинает мягко, почти невинно юлить.       И всё же сегодня в этом прищуре сквозило нечто новое. Он вдруг почувствовал себя не руководителем смены, а утомлённым отцом не в меру самостоятельной дочери. Ощущение это было неприятным. Он никогда не позволял себе относиться к Ирэн с теплотой. Раздражение — да. Недоверие — безусловно. Но не это странное, нависающее чувство ответственности.       Ирэн вызывала у него лишь здоровое, производственное раздражение: когда лезла не в своё дело, когда отказывалась «работать в команде», когда, упаси Иоба, хотела быть в доле, и всегда отказывалась сотрудничать в той форме, в какой это понимал Джером. Молча, быстро и без лишних вопросов. Она имела дурную привычку мыслить вслух. А мысль, как известно, в логистике — продукт с ограниченным сроком хранения.       — И это будет просто ужасно, — Ирэн подняла глаза — чуть вверх, чуть исподлобья. Ресницы её затрепетали с той демонстративной наивностью, какую в логистике применяют редко.       Марина исполнительна. Она не спорила. Она не произносила «нет» с философским подтекстом. А если и произносила, то на вопрос «почему?» никогда не следовало кощунственного: «потому что это бред». Она не присаживалась на уши с аргументами о природе бреда как такового. Джерому это неинтересно. Ему нужно беспрекословное повиновение и почти религиозное самопожертвование во имя квартальных бонусов.       И раз уж слово «договорняк» было благоговейно применено к помидорам, яблокам и карамболе, значит, Марина должна быть в третьем секторе — ближе к плодоносному чуду бухгалтерии.       Поэтому без криков и протоколов он мягко, почти по-отечески, перевёл Ирэн в восьмой сектор охлаждёнки. Туда, где среди замороженной рыбы и мяса человек быстрее вспоминает своё место в пищевой цепочке. Холод, как он полагал, должен был снять с неё выжигающую душу спесь.       Мороз вообще прекрасно воспитывает характер — особенно чужой.       Если однажды ему удастся «договориться» с поставщиком форели — о, тогда всё изменится. Марина стремительно охладится до восьмого сектора, а Ирэн отправится обратно в башню Белл Индастриз, и мир, наконец, станет логичным.       Джером по-прежнему стоял, уставившись на нее, не желая вытаскивать проклятый запрос из папки.       — Господин Птак, вы серьёзно? — мягко, но настойчиво продолжила Ирэн. — Регистратура будет в ярости из-за глупой опечатки. Мы только утрясли прошлый конфликт с регистрационным отделом.       При слове «регистратура» в воздухе повисло лёгкое напряжение. В Джоджа это слово действовало сильнее, чем пожарная тревога.       — Вы помните, какой там был скандал? — немедленно оживилась Нинет, поднимая голову от своих золотистых папок. — Нет, ну вы помните?       В её голосе зазвенел почти праздничный интерес. Скандалы для неё были единственным видом живой энергии.       Джером помнил. Помнил, как регистратура неделю отказывалась принимать документы без «дополнительного уточнения», как письма возвращались с пометкой «некорректно оформлено», как на совещании звучали слова «недопустимо» и «системный сбой», хотя речь шла всего лишь о перепутанной цифре. И потому папка в его руках стала вдруг чуть менее тяжёлой.       Он был хитёр. Открывать папку не спешил и даже не делал вида, будто намерен это сделать. Напротив — держал в ладони, как держат козырную карту, и глядел поверх неё с выражением человека, у которого всё под контролем, включая воздух в помещении. Ирэн стояла напротив, где-то на уровне его груди, и вопрошала молча, одними ресницами. Ресницы работали исправно, почти по служебной инструкции: вверх — просьба, вниз — недоумение, ещё раз вверх — лёгкий упрёк. Со стороны могло показаться, что в комнате происходит нечто сентиментальное, но на деле это была чистейшая стратегия: она требовала цифру, он — паузу.       Джером сжал губы, собираясь проглотить собственное упрямство, и вдруг, с резкостью человека, которого застали на мелком жульничестве, рванул папку на себя. Листы зашелестели обиженно. Он пролистал запросы с той нарочитой агрессией, с какой листают чужие успехи, и, наконец, выудил нужный документ — тот самый, за которым и разыгрывался весь этот маленький спектакль.       — Запрос, — произнёс он сухо и протянул лист так, будто делал великое одолжение.       Он надеялся, что теперь она успокоится. Но Ирэн и без того была спокойна — спокойствием человека, который заранее знал, чем кончится сцена, и позволил партнёру доиграть её до конца.       — Спасибо, — отозвалась она с вежливой теплотой, от которой у канцелярских хитрецов почему-то начинает ныть под ложечкой.       Её взгляд скользнул по основному тексту. Она слегка прищурилась, будто между строк могла прятаться ошибка — маленькая, но коварная, способная разрушить складскую экономику.       На самом деле всё было ясно с первой строчки, но разве можно лишать людей маленького служебного напряжения?       Она позволила паузе пожить. Пауза украшает любую драму. Лёгкая морщина между её бровями появилась и исчезла, словно тень от пролетающей мысли. Пальцы задержались на краю листа настолько, чтобы присутствующие успели поверить: судьба документа всё ещё висит на волоске.       — Всё отлично, — произнесла Ирэн наконец.       Нинет подошла к стойке с папками для документов, предназначенных для подписания Гайяром.       — Господин Птак, давайте сюда, — сказала она просто, как говорят вещи, не требующие обсуждения.       Нинет ловко извлекла из старой папки предыдущие запросы. Опустевшую папку она без всякой церемонии отправила в раскрытый ящик стола. Ящик принял её коротким деревянным звуком — так учреждения принимают отставки и чужие амбиции.       Запрос Ирэн лёг в папку. Однако торжество его оказалось кратким. Старые запросы аккуратно, один за другим, легли сверху и без лишнего шума похоронили свежий документ восьмого сектора под своим архивным весом.       Наконец Джером, не удостоив папку даже взглядом, положил поверх запрос третьего сектора. Жест был спокойный, но в этом спокойствии чувствовалась вся иерархия отдела. Раз уж Ирэн поспешила взять судьбу в собственные руки, она решила довести это дело до конца — быстро, дерзко и, главное, не советуясь с Джеромом.       В два шага она оказалась у папки и приподняла стопку запросов. Голова её невольно повернулась в сторону руководителя. Взаимная осторожность.       Кто окажется сверху — решала сейчас Ирэн. Правда, ненадолго. Джером имел полное право вернуть запрос Марины на вершину стопки, как и полагается документу с соответствующим статусом. Вторичное вмешательство в папку могло закончиться для Ирэн неприятной репутацией скандальной сотрудницы, а подобные звания в учреждениях держатся годами и снимаются только переводом в другой отдел.       Поэтому она поступила разумнее. Свой запрос Ирэн аккуратно впихнула вторым, оставив Джерому и Марине право временно наслаждаться вершиной до тех пор, пока Ави Гайяр не взглянет на папку собственными глазами. Ирэн оставалось только надеяться на благоразумие главного менеджера. Иногда это тоже считается стратегией.       — Спасибо, — синхронно произнесли Джером и Ирэн, обращаясь к Нинет. Голоса их на секунду смешались в лёгкий звон и усталый хриплый баритон.       После этого они направились к противоположным дверям, из которых пришли. Почти одновременно взялись за ручки и ещё раз оглянулись — не из вежливости, конечно, а чтобы убедиться, что никто из них не собирается вернуться и внести дополнительные коррективы в судьбу папки.       Оказавшись за дверью, Ирэн пошла медленно, почти обессиленно, но с тем приятным ощущением, которое испытывает человек, сделавший всё, что мог, и потому временно освобождённый от дальнейших подвигов.       Она не спешила возвращать шагу обычный ритм, нужно было перевести дух. При этом Ирэн была совершенно уверена, что Джером направляется к своему рабочему месту гораздо бодрее. В то же время она была уверена и в другом: Джером, как и она сейчас, внимательно прислушивается к звукам в приёмной — не вернулась ли Ирэн обратно, чтобы совершить какое-нибудь дополнительное злодейство.       Справедливости ради, она занималась ровно тем же самым.       Откуда же бралось это недоверие?       Джером Птак прекрасно знал, кто такая Ирэн Бэйли-Белл. Во всяком случае, ему казалось, что знал. В его внутреннем реестре она числилась по хорошо знакомой категории — золотая молодёжь. Та самая разновидность граждан, которая иногда устраивается на работу. Не по нужде, а по соображениям воспитания. Чтобы фамилия не осталась только витриной, чтобы утереть нос менее удачливым коллегам и заодно развлечь слегка заскучавшую душу служебными задачами.       Джером относился к ней с особым педагогическим интересом. Поэтому и позаботился о том, чтобы девушка как можно быстрее познакомилась с настоящей жизнью. А именно — с тем её вариантом, который предлагается в Корпорации Джоджа: холодным, шумным и удивительно похожим на мясорубку, где каждый сотрудник рано или поздно начинает чувствовать себя куском охлаждённой баранины.       Как руководитель смены Джером знал об Ирэн достаточно, чтобы её недолюбливать, но недостаточно, чтобы понимать. Между тем он принадлежал к тому типу людей мелкой власти, которые искренне считают понимание своих подчинённых важнейшей частью служебного долга.       Он любил проникаться. Любил интересоваться. Любил, выражаясь его собственными словами, разбираться в людях. Впрочем, разбирательство это обычно сводилось к аккуратному раскладыванию чужих характеров по тем же папкам, что и документы.       И вот уже около года он был глубоко погружён в истории двух девушек, пришедших работать в логистический отдел. Обе ещё молоды, обе с прошлым, обе, в представлении Джерома, с любопытными внутренними механизмами, которые руководителю смены казалось необходимым изучить.       К несчастью Ирэн, те немногочисленные факты, которые Джерому удалось о ней собрать, не пробудили в нём ни симпатии, ни сочувствия. Скорее — осторожность, а осторожность у людей такого склада нередко заменяет целую систему взглядов.       Но, к счастью Ирэн, её трудовое удостоверение содержало одну весьма примечательную строку. Помимо нынешней должности логиста в Джоджа там значилось ещё два с половиной года плодотворной работы на «папу» в высокой, как и его эго, башне Белл Индастриз.       И потому, что бы там ни думал о ней мелкий руководитель Джером Птак — человек, привыкший измерять человеческие судьбы толщиной папок, — что бы ни думали Ави Гайяр, Марина, Чарли, Юклид, Нинет и прочие клерки этого достойного учреждения, занятые главным человеческим делом: тихим и искренним сожалением о собственной судьбе, — Ирэн прекрасно знала одну простую вещь.       Жалеть себя она умела не хуже них.       Птак однажды уже ясно дал понять, что считает мисс Бэйли-Белл человеком, который жизни не видел. Человеком, пришедшим в логистику поиграть в трудовые будни, как дети играют в солдатиков. Доказывать обратное было совершенно незачем, но, надо признать, желание сделать это у Ирэн было, и притом в количествах, значительно превышающих здравую необходимость.       С этими мыслями она вернулась в зал. Сначала шаг её был обычным, рабочим. Но через несколько метров он начал меняться. Плечи выпрямились, походка ускорилась, и вместе с этим вернулась уверенность. Не слишком демонстративно, но достаточно ясно, чтобы у наблюдателей не возникало сомнений: её присутствие здесь совершенно оправдано, потому что у Ирэн Бэйли тоже нет связей. У Ирэн Бэйли тоже нет финансов. У Ирэн Бэйли тоже нет защиты.       Такова была официальная версия её биографии в Корпорации Джоджа. И пусть почти никто здесь не знает, что на «Бэйли» её фамилия вовсе не заканчивается — это уже не имеет значения. Потому что положение дел сложилось любопытным образом: теперь и у Ирэн Бэйли-Белл действительно не осталось ни связей, ни денег, ни защиты.       Ирэн заметила, как Птак, войдя в зал с противоположной стороны, пожал плечами в ответ на немые претензии своей любимицы. Сцена происходила на почтительном расстоянии, но была вполне читаема. Подобные жесты обладают удивительной громкостью. Ирэн невольно усмехнулась.       Похоже, Нинет поработала на совесть и уже успела опустошить свою новенькую, красивую папку. Счастливая папка. Судьба у неё выдалась насыщенная — едва родившись, она уже успела поучаствовать в маленькой драме.       Особенно приятно было наблюдать за Мариной. На её лице растерянность постепенно уступала место аккуратной офисной злости, которую совершенно некуда девать. Оставив Джерома, она направилась к Ирэн быстрым, почти строевым шагом. Шаг этот выражал решимость и желание кого-нибудь уничтожить. В пределах корпоративной этики. Опять же, разумеется.       Ирэн, в свою очередь, ускорилась ей навстречу. Она изо всех сил старалась удержать улыбку, но эта чертовка упорно не желала подчиняться. Губы ещё держались, зато глаза уже выдавали её с головой: в них сверкал почти детский, совершенно непроизвольный смех. Она была готова.       Коридор восьмого сектора был местом неприятным. Сквозной, проходной и, по общему признанию сотрудников, самый шумный. Через него шли к выходу, через него же тянулись к кулерам, и через него совершались регулярные паломничества на кухню — важный центр местной цивилизации.       Здесь постоянно кто-то мешался, топтался, шептался и случайно становился свидетелем чужих драм. Теперь коридор снова становился местом встречи двух когда-то вполне добрых коллег.       Они двигались навстречу друг другу с той серьёзностью, какая обычно сопровождает столкновения гораздо более значительных сил. Со стороны можно было бы подумать, что за каждой из них стоит как минимум многотысячная армия. В действительности за ними стояли лишь их рейтинги, квартальные отчёты и весьма скромные зарплаты.       Ирэн держала ровный ритм. Она не позволяла себе суетиться и уж тем более бежать на соперницу хаотично. Подобная поспешность выглядела бы непрофессионально. Впрочем, даже если бы она вдруг решила ускориться, получилось бы скорее лёгкое скольжение вперёд.       По лицу Марины уже было ясно: Ирэн победила.       Ещё шаг — и Марина схватила Ирэн за локоть в тот момент, когда та собиралась прошмыгнуть мимо с уже совершенно неприличной улыбкой. Схватила крепко, по-деловому, словно перехватывала не коллегу, а особенно упрямую накладную.       — Ты крыса, Ирэн. Ясно тебе? — прошипела Марина, притягивая блондинку ближе.       На работе редко говорят друг другу правду. Но иногда, под давлением обстоятельств, правда всё-таки вырывается наружу. Обычно в форме шёпота.       Ирэн испытала почти физическое удовольствие от выражения её лица. Она покорно позволила Марине дёрнуть себя за локоть. Маленький утешительный приз для проигравшего. Подобные жесты иногда называют человеческими отношениями.       — Иди к чёрту, просто… — Марине явно не хватало воздуха. — Иди к чёрту.       Ирэн сдула с лица выбившийся локон и закусила губу, пытаясь скрыть слишком явное наслаждение происходящим. Получалось плохо: глаза её светились с тем неподобающим весельем, которое обычно сопровождает особенно удачные победы.       — Да сходила уже, — не удержалась она.       Только после этого Марина грубо оттолкнула её от себя. Ирэн слегка пошатнулась, настолько, чтобы сохранить достоинство и одновременно подчеркнуть чужую грубость. На этом, собственно, всё и закончилось.       Коридор, который ещё минуту назад напоминал поле локальной, но крайне принципиальной войны, мгновенно вернулся к своему обычному занятию — пропускать людей к кулерам и на кухню. Сотрудники шли мимо с тем безразличием, какое вырабатывается у людей, долго существующих в системе: если каждый раз обращать внимание на чужие стычки, работать будет решительно некогда.       Наверху — черти. Где-то там, высоко, среди стекла и кондиционированного воздуха, принимаются решения, от которых, как утверждают, зависит судьба предприятия. Под ногами — огромный человеческий муравейник, в котором сотни людей бегают по коридорам в лакированных ботинках, делая вид, будто что-то понимают. Между этими двумя мирами — десятки коридоров и сотни лестниц.       Настоящего электронного документооборота в этом заведении всё ещё не существовало. И, по правде сказать, именно это обстоятельство объясняло здесь почти всё.