Проект Ирэн

Глава 2

Ограничительная линия

      Поток людей на шумных улицах Фернгилла стоял по ту сторону дороги плотной стеной и производил впечатление существа самостоятельного, тяжёлого, по всей видимости, настроенного решительно. Это существо вовсе не собиралось переходить улицу — оно намеревалось взять её штурмом. К счастью, Ирэн в этом мероприятии была не одна. Слева и справа от неё выстроились такие же участники молчаливого похода, готовые либо идти напролом, либо с холодной расчетливостью выискивать почти невидимые щели в глухой, давящей человеческой массе.       Три секунды, две, одна.       Зелёный свет вспыхнул внезапно, и две армии, до этого удерживаемые тонкой полосой асфальта, двинулись навстречу друг другу. Сделав шаг на проезжую часть, Ирэн вдруг заметила рядом с собой странный, даже инородный для такой среды субъект — мужчину лет шестидесяти в потрёпанной шляпе набекрень, явно не местного. Он семенил почти вплотную, словно его прибило к ней течением. Незнакомец держался рядом, цеплялся за её ровную походку и спокойствие, которого у него самого явно недоставало, ибо когда на тебя движется такая толпа, сохранять невозмутимость без должной практики — дело почти безнадёжное.       Ирэн держала темп, не ускорялась, но и не позволяла себе замедлиться настолько, чтобы давление сзади превратилось в толчки. Шаг, ещё один, и две человеческие стены уже казались обречёнными на неминуемое столкновение. Вот-вот. Ещё миг и они сомкнутся, зашуршав одеждой, производя тот самый, ни с чем несравнимый, шёпот большого города.       С невысоких этажей башни Белл Индастриз на эти ежедневные уличные баталии открывался вид поистине шикарный. Достаточно высокий, чтобы охватить происходящее целиком, и в то же время достаточно близкий, чтобы толпа не превращалась в безликое копошение. Глаз всё ещё упрямо цеплялся за отдельные лица, позволял выбрать своего «бойца» и с ленивым азартом прикинуть, кому суждено первым вырваться на противоположную сторону, а кого без остатка растворит людское течение, выдернув из строя и унеся куда-то вбок, на чужих плечах и спинах.       Между тем человеческая тяжесть уже подступала. Ирэн была готова. Заранее развернув корпус и на мгновение задержав дыхание, она нырнула в плотную массу тел, оставляя мужчину далеко позади.       Отвлекаться было делом небезопасным — затопчут, однако она всё же из любопытства бросила взгляд через плечо. Мужчина настойчиво пытался идти напролом, не понимая правил игры, и каждое новое столкновение беспощадно отбрасывало его назад, прочь из общего движения. Поток с раздражением выплёвывал лишнее.       Ирэн с краткой, почти рассеянной жалостью, отметила это, пожала плечами и вновь растворилась в движении. Ей удавалось не нарушать давно отлаженную, пусть и суровую, систему перехода дороги в центре города. С таким навыком не рождаются, он приобретается исключительно в борьбе и с опытом.       Постепенно вездесущие затылки, лица и локти начали уступать место воздуху и пространству. Впереди замелькал яркий знак метро — зелёный, почти аптечный, вызывающе яркий на фоне стекла и серых плит. На отдалённых станциях, где вход в подземку соседствовал с парками, это превращалось в настоящую проблему: знак терялся, вступая в спор с разросшейся зеленью.       Не так давно большие города охватила мода на все возможные оттенки зелёного. Деревья, трава и прочая растительность, мешавшие активной застройке, были выселены наверх. Жилые комплексы, бизнес-центры и административные здания раскинули на своих крышах настоящие леса. Ирэн вспомнила одно из своих университетских исследований по экологии. Ещё пять лет назад подобное считалось дерзкой теорией, а теперь стало самой привычной частью городского пейзажа.       Чем гуще разрасталась зелень на крышах, тем больше она требовала к себе внимания, пространства и людей, призванных обслуживать корни, почву и хитроумные инженерные механизмы, скрытые от глаз. Ирэн однажды довелось побывать в жилом комплексе, где ради устройства приличного парка на крыше здания было отдано целых пять этажей под лаборатории и технические зоны. Всё это являлось одной из разработок Белл Индастриз — дорогой и потому демонстративной, как и желание компании подчеркнуть свою значимость.       Впрочем, конкуренты вроде Highcanopy Works шагнули в озеленении каменных городов ещё дальше. В их исполнении деревья переставали быть просто признаком достатка или хорошего вкуса и превращалась в самостоятельную городскую систему.       Столичный народ плотным потоком спускался в метро, перебирал ступени под ногами. Ирэн и здесь продолжала находить проходы, двигаясь почти вслепую и лишь представляя конечную цель, но точно зная направление. Взгляд в потолок. Пятая люстра, затем ещё одна — и заветный поворот налево, вход в вестибюль. Лишь постепенное замедление толпы заставило её напрячься и включиться в анализ доведённого до автоматизма пути. Продвижение без возможности охватить картину целиком порой создавало неудобства. Отец не наградил её ни высоким положением, ни внушительным ростом, зато щедро компенсировал это необходимостью маневрировать — навыком более полезным, чем любое происхождение.       И Ирэн справлялась с этим значительно лучше, чем долговязый юноша рядом, которому толпа оставляла меньше шансов на свободу движения. Правда, в ширине обзора он, несомненно, выигрывал и, вероятно, именно поэтому первым узнавал новости. Наклонившись, Ирэн попыталась проскользнуть под его согнутой в локте рукой ровно в тот момент, когда тот закидывал рюкзак на плечо, и уловила его приглушённый, почти конспиративный шёпот, обращённый к более низкому другу:       — Вход перекрыли.       Резко выпрямляясь, она напряжённо повернула голову к источнику этих слов и на мгновение выпала из общего механизма движения. По грубой и вполне столичной случайности она задела плечом стоявшую впереди пожилую женщину, и в тот же миг прояснилось почему: поток остановился.       Двое друзей не обратили на пролезающую вперёд девчонку ни малейшего внимания. В этом городе наглецов хватало с избытком.       Ирэн же, одновременно прислушиваясь к разговору за спиной, тянула шею в попытке разглядеть происходящее сквозь плотную стену чужих затылков. Долговязый тем временем продолжил, не понижая голоса и не испытывая ни малейшего сомнения в уместности темы:       — Пишут, человек упал на пути.       — Правда? — с неожиданным, почти праздничным восторгом уточнил его более низкий спутник. — А фото есть?       Фото, разумеется, были. Быстро наведя справки, Ирэн получила исчерпывающее объяснение своему опозданию на работу и на какое-то мгновение даже испытала странное облегчение, когда задержка обрела законное основание, но всё равно взглянула на часы и тяжело вздохнула, ясно осознавая, насколько неприлично выбивается из графика. Каждая лишняя минута тянула из её счёта последние деньги.       Шёпот с комментариями о происходящем вспыхивал то тут, то там, нагоняя панический флёр на особо впечатлительных граждан. Одни уже хоронили пострадавшего мысленно, другие, напротив, спешили его мысленно спасти, тем самым успокоив себя. Между тем, судя по обрывкам разговоров, мужчину лет сорока, в сером деловом костюме, как полагается приличному офисному несчастью, давно подняли наверх, и серьёзного вреда он, к всеобщему удивлению, не получил.       Лысина его, впрочем, оказалась беззащитной перед реальностью и не смогла скрыть неприятную гематому, оставшуюся после падения. Именно её и успел увековечить ушлый очевидец, превратив случай в почти кинематографический кадр, достойный немедленного распространения. Фото мгновенно разлетелось по сети с описанием: «Сотрудники метрополитена поднимают человека с путей».       «...С выражением профессиональной сосредоточенности», — мысленно добавила Ирэн, разглядывая кадр.       Он и впрямь был в сером костюме, и пока, подсаживаемый спасателем снизу, тянулся к перрону, его белая рубашка, некогда образцово заправленная в брюки, выбилась наружу, утратив всякое представление о служебной дисциплине. Сцена была до крайности будничной, одной из тысяч, ежедневно происходящих в подземке столицы.       И лишь галстук, желтый, в белую косую полоску, привлёк внимание Ирэн, отпечатывая этот эпизод в её памяти, словно именно в нём заключалась вся подлинная драма происходящего.       Системы кондиционирования работали не просто отлично, они работали оживляюще превосходно даже тогда, когда люди дышали особенно активно, создавая вокруг себя ненавистную духоту.       Метро начиналось не с грохота поездов, а с воздуха. Он не был ни холодным или тёплым, ни сухим или влажным — точно выверенным. От него не першило в горле, в нём не оседала пыль и не задерживались чужие запахи. Этот воздух не напоминал о себе, и именно этим внушал доверие.       «Не отвлекайтесь на мысли о комфорте» — эту фразу горожане видели на билбордах так часто, что давно перестали её читать, и слышали в рекламе систем кондиционирования «Вулкан» с усталым смирением, с какой принимают объявления о правилах пользования эскалатором.       О компании вспоминали совершенно случайно, в те редкие минуты, когда было покорно комфортно, не иначе. Фантатически отлаженная система и потому незаметная, а именно такие вещи и заслуживают исключительных государственных контрактов. Метро, вокзалы, аэропорты — всюду «Вулкан» стоял на страже дыхания, давно превратившись если не в норму, то в правило приличия.       Кто знает, какие именно мысли овладевают людьми в тот самый миг, когда их останавливают физически и без объяснений, оставляя большинство наедине с самими собой. Чем они заполняют внезапно образовавшееся время ожидания, помимо того, что дышат с примерным комфортом? Интернетом, книгами, разговорами или, что куда опаснее, мыслями. Теми самыми мыслями, которые неизменно появляются каждый раз, когда система внезапно решает приостановить движение и настоятельно предлагает подождать.       «А что делали бы мы на месте этого мужика?», — так звучал бы коллективный вопрос.       — Если упадёшь с платформы, ни в коем случае не трогай контактный рельс, — наставительно донеслось откуда-то из толпы.       Ирэн, как и многие, невольно задумалась тоже. И ответ у неё был. Чёткий и выученный. Поэтому, воспользовавшись предоставленными минутами ожидания, она прикрыла глаза и мысленно перенеслась туда, вниз, на рельсы.       Она увидела себя лежащей в жёлобе безопасности, открывающей глаза с той странной ясностью, которая приходит лишь в крайних обстоятельствах, и с единственной, неожиданно спокойной мыслью: «А что буду делать я?».       Под бурные возгласы пары особенно впечатлительных прохожих она попытается подняться и спасти собственную жизнь, если только ей навстречу не будет мчаться, мигая фарами и не скрывая своих страшных намерений, поезд. Если же мчится… тут, увы, от неё действительно останется лишь мокрое место, а всё прочее с щедростью распределится по передней кабине, ближайшим стенам и рельсам.       Станцию закроют как минимум на день. И всё ради неё! Какой-нибудь ребёнок, оказавшийся не в то время не в том месте, получит психологическую травму на всю жизнь, а затем, преодолев ещё несколько десятилетий мелких и крупных трудностей, ровно так же ляжет под поезд в двадцать четыре года.       «Нет, мы ведь несём ответственность за подрастающее поколение. Так не пойдёт», — с абсолютной серьёзностью в тоне подумалось Ирэн.       Поэтому при второй попытке она поднимется на ноги уже увереннее и осмотрится. Какой-нибудь доброхот непременно протянет ей руку с тем выражением лица, которое проявляется у людей в моменты, когда они особенно хотят почувствовать себя героями. Но на это она не купится. Разве что этот доброхот вдруг окажется Густавом Беллом — тогда Ирэн, конечно, не сможет сдержаться. Она обманется мгновенно, широко улыбаясь и с отчётливой мыслью: «Дорвалась!» — протянет руку в ответ и весело шагнёт на контактный рельс, чтобы выбраться, да побыстрее.       Дальше всё будет ещё проще и потому особенно обидно. Отец, разумеется, не удержит крепко, она поскользнется, схватится рельс всеми конечностями, как это умеет делать только человек в самый неподходящий момент, и тут выяснится, что человеческое тело — проводник куда более способный, чем принято думать. Кто знает, успеет ли Ирэн осознать судорогу, прежде чем сердце остановится, и она, слегка поджарившись, снова не окажется там же, откуда так торопилась выбраться. Неприятная смерть. Впрочем, смерть вообще редко отличается тактом и обходительностью.       Девушка поёжилась от собственной, чрезмерно-графичной фантазии. Ирэн бы и рада представить всё иначе, но навязчивая мысль быть настигнутой поездом, упорно не желала покидать голову. Впрочем, при некотором усилии воображения можно было выстроить и более благоприятный сценарий — такой, какой потом удобно рассказывать знакомым.       Что если она встаёт и делает всё правильно: бежит по направлению движения поезда, к началу платформы, и кричит. Кричит не от паники, а из чистого расчёта привлечь внимание. Люди, как известно, стесняются кричать до последнего, предпочитая геройствовать молча, но, когда становится по-настоящему страшно, рты открываются у всех без исключения. Ирэн бы кричала так, как не кричала даже при рождении, кричала, надрывая связки ради того, чтобы сейчас родиться во второй раз.       — Помогите! Человек на путях! — подхватил бы народ с удивительным единодушием, которое появляется лишь в чрезвычайных обстоятельствах.       Рельсы тут же обесточат. На всякий случай. Ирэн добежит до спасительной лестницы, предназначенной исключительно для персонала и для таких предусмотрительных дураков. Кто-то в жилетке метрополитена протянет ей руку. Ирэн с жадностью притянет её к себе, а выпученные от ужаса глаза выдадут самую искреннюю эмоцию на свете — жажду жизни.       Ох, если бы. Если бы всё и впрямь было так просто, как в инструкциях. Если бы чуть дальше спасительной лестницы, глубоко в туннеле, из темноты вдруг возник Густав Белл в своём дорогом, вышитом колосьями, до нелепости торжественном костюме, Ирэн пошла бы за ним. Пошла бы без колебаний.       Даже если бы с противоположной стороны уже гудел поезд, Ирэн продолжит делать тяжёлые, упрямые шаги в сторону отца. Поезд, со всем философским сомнением машиниста, настигнет безумную девицу, неаккуратно намотав всё её естество на колёса. И она пойдёт снова. И ещё раз.       Если бы это повторялось ежедневно, она шагала бы тем же выученным, почти армейским шагом, точно зная точку, где поезд её догонит. Знала бы — и всё равно шла. Она бы раз за разом жертвовала своей маленькой, до обидного незначительной жизнью, ради одной цели: дойти до человека, стоящего в глубине туннеля и не делающего ни шага навстречу.       — Упрямая девчонка, остановись! — надорвался бы наконец кто-нибудь со стороны, исполняя запоздалую обязанность здравого смысла.       Но, как это обычно бывает, здравый смысл всегда кричит последним. И исключительно в спину.       Ирэн очнулась в тот самый момент, когда в её уже деликатно, но настойчиво подталкивали. Вход на станцию открыли, и она вместе с устрашающих размеров потоком начала вдавливаться в тяжёлые прозрачные двери метрополитена.       — Знаешь, такова жизнь, — проворковала рядом женщина в телефон, с поразительным спокойствием комментируя происходящую ситуацию. — Если кому-то и суждено умереть, то так тому и быть. Все мы одинаковы перед законом божьим, так что не надумывай лишнего. Давай, потом созвонимся!       «Да что ты!» — мысленно воскликнула Ирэн и, будь у неё возможность произнести это вслух, непременно бы ахнула, не заботясь о тоне.       И как бы старательно она ни расписывала в воображении собственную смерть во всех подробностях, как рвётся кожа и ломаются кости, испытывать этот процесс на себе ей не хотелось. Тело, к слову, имело на этот счёт вполне конкретное мнение — оно хотело иметь завтра, поэтому отреагировало холодными мурашками. Чувствовалась странная необходимость пожить ещё, но не в высоких смыслах и не ради великой цели или божьего закона, а просто немного, и желательно без разборки на составные части.       Поэтому она решила для себя так: если судьбе всё-таки вздумается снова толкнуть её на рельсы, а тоннель впереди озарится светом приближающегося поезда, действовать придётся быстро и без сантиментов. Первым делом, если позволит время, она сбросит громоздкое пальто, чтобы даже при самом неблагоприятном развитии событий эта вещь не потянула её за собой на тот свет.       Затем — волосы. Она непременно скрутит их в тугой жгут и зажмёт его зубами, стиснув челюсти с такой силой, будто именно это и должно помочь пережить боль. Поезд, как полагается, начнёт тормозить заранее, заглушая своим трагическим воем беспорядочные людские вопли. Кто-нибудь обязательно зафиксирует на камеру попытку Ирэн Бэйли-Белл выжить перед огромным, сметающим всё на своём пути, ослепляющим механизмом.       Собрав всю волю, она рухнет вниз и встретится лицом с жёлобом безопасности, зажмёт уши и приготовится либо поседеть, либо обделаться — варианты, в сущности, уже равноценные. Загрохочет эта махина знатно. Останется только надеяться. И молиться. Неистово, безумно молиться.       «И согрешишь ты предо Мною, землю возжелав себе, ведомый страстью сердца своего», — «Ропотом сердца» именуется предостережение, в коем человек не отвергает волю Бога, но просит изменить меру смерти своей, ведомый страхом, а не доверием.       — Пусть будет воля Твоя! — взывали к Иобе мудрые старцы.       — Пусть будет воля Твоя, если она будет милостивой ко мне, — выходили на торг юнцы.       Поезд накроет её с пугающей быстротой, тогда как время будет течь непривычно медленно, решив дать Ирэн возможность в полной мере ознакомиться со всеми подробностями её, без всякого преувеличения, уязвимого положения. Кончики пальцев, вцепившихся в затылок, побелеют и обескровятся от напряжения, пока Ирэн будет, срывая голос, визжать в унисон с тормозами, выбрасывающими горячий воздух и искры.       Когда поезд наконец остановится, она осторожно начнёт разжимать пальцы, прилипшие к волосам, один за другим, проверяя, действительно ли они всё ещё принадлежат ей. Оторвёт их от затылка и лишь затем, с жутким тремором в голове и по всему телу, повернёт лицо в сторону человеческих голосов, которые теперь зазвучат особенно громко, ударяя эхом по перепонкам.       Дочь главы Белл Индастриз извлекут из-под поезда абсолютно мокрую, с головы до ног, будто на неё вылили несколько вёдер воды. На месте, где она только что спасала свою жизнь, останется тёмный, почти лужей расплывшийся силуэт — неловкое, но выразительное доказательство поистине животного страха.       Пока её будут тащить через весь вестибюль, Ирэн непременно выхватит в толпе подростково-насмешливый, слишком узнаваемый взгляд отца. Последний раз.       Будоража сознание фантазиями, Ирэн наконец спустилась к перрону и сделала пару медленных шагов к ограничительной полосе. Изящно, почти как балерина, она время от времени приподнималась на носочки, репетируя собственное исчезновение, готовность в любой момент отпрыгнуть в сторону. На случай, если реальность вновь решит повести себя непредсказуемо.       Около года назад, ожидая поезд на станции «Стадион Континиум», внезапный звонок выдернул её из привычных размышлений о бытовухе. Этот день она помнила удивительно чётко. На ней была чёрная куртка матери и устойчивые ботинки. Стояла ранняя, дождливая осень, поэтому Ирэн не сбросила с головы капюшон, который существенно сужал ей обзор.       Достав телефон из кармана, она ощутила, как вена где-то между правой бровью и виском напряглась и проступила под кожей, точно замурованный червь. На экране высветился знакомый номер, принципиально не внесённый в контакты, чтобы, не дай Иоба, однажды его забыть и бездумно усложнить себе жизнь. Не испытывая ни малейших угрызений совести, она сбросила вызов и отправила устройство обратно в карман.       Ирэн приготовилась встретить поезд и войти в вагон одной из первых, с расчётом поскорее занять место где-нибудь в углу. Таких же целеустремлённых вокруг уже собралось изрядно, и потому девушка позволила себе ещё полшага, аккуратно ступив за ограничительную линию.       Карман завибрировал снова, и она точно знала, что телефон будет звонить всю дорогу, не позволяя расслабиться даже в пути.       — Раз в месяц, — недовольно пробормотала Ирэн. — Как коммунальный платёж.       По телу разлилась слабость, та самая, что настойчиво предлагает немедленно осесть прямо на пол и прекратить всякое участие в происходящем. Однако Ирэн упрямо оставалась на ногах, вновь ощущая эту ненавистную дрожь и холодный пот — верных спутников каждого телефонного звонка, которые уже некоторое время не оставляли её в покое.       — Да? — осторожно произнесла она, принимая вызов, как принимают плохие новости.       В ответ послышалось копошение: грохот закрывающихся ящиков стола, шуршание бумаги и глухие удары стопок — всё то, чем люди обычно сопровождают моменты, не имеющие к собеседнику никакого отношения.       Ирэн терпеливо молчала, ожидая начала разговора, с тем особым терпением, которое появляется лишь тогда, когда деваться уже некуда.       — Да-да, — послышалось наконец, после некоторой возни с офисной канцелярией. — Привет, Ирэн. Это Марк.       Наступило молчание. Имя его давно утратило необходимость в представлении, и Марк, впрочем, сам не рассчитывал услышать от Ирэн ничего нового. Стабильность их общего, одинаково неприятного положения, за последние месяцы даже, казалось, странным образом породнила секретаря и девчонку. Они прекрасно знали, кто такие, по какую сторону стола находятся и зачем продолжают этот вечный разговор. Знание это, к сожалению, отличалось редким в таких случаях постоянством.       — Слушай, вот чтобы ты знала, — начал Марк с особым тоном некоторого откровения, — я тебя абсолютно понимаю. Абсолютно.       Снова повисла пауза. В трубке Марк слышал лишь гул проезжающих поездов.       — Ирэн, ты… ты здесь? — неуверенно уточнил он, вдруг усомнившись, что его слова вообще достигли нужных ушей.       — Я в метро, — спокойно ответила она.       — В таком случае я не займу много времени, — тон Баренбаума сразу сделался твёрже, как у человека, внезапно вспомнившего о регламенте. — Если ты слушаешь.       — Да.       — С нашей стороны возникло некоторое понимание, — осторожно продолжил Марк, — что ты пытаешься затянуть процесс.       Ирэн почти физически ощущала, как этот змей извивается, подменяя смысл на ходу и стараясь укусить как можно… деликатнее.       — Может, — согласилась она, невольно поморщив нос от собственной внезапной храбрости.       — Я предполагал такой вариант, — без всякого удивления произнёс секретарь. — Потому всё-таки прошу тебя подъехать в Белл Индастриз. Телефонная связь, знаешь ли, не передаёт… всех нюансов.       Медленно переводя внимание на собственные ботинки, Ирэн недоумённо улыбнулась, сводя брови. С каждой секундой разговор всё заметнее съезжал в сторону, где воздух уже был пропитан опасной неловкостью.       — Каких именно?       — Переходных периодов, когда фактический статус уже изменился, а юридический — ещё нет. В такие моменты люди оказываются… менее защищены, чем им кажется.       Ирэн замерла и выпустила тяжёлый, дрожащий от напряжения выдох, чуть отводя телефон от щеки, чтобы Марк, сидящий в своём тихом и безопасном кабинете, не уловил ни малейшего оттенка сомнения.       — Ты сейчас мне что объясняешь? — спросила она. — Право?       — Осторожность, — мягко поправил он. — Ирэн, я не хочу так говорить. Ты знаешь, я подневольный человек, но так вышло, что ты — моя работа и я даже в некотором роде забочусь о тебе.       — Не очень понимаю, — Ирэн уставилась в зеркальный потолок, разглядывая макушки окружающих: шапки, проборы, цвета волос.       Марк был уверен, что она играет в дуру. А с дураками он почти не имел терпения. Разве что по долгу службы.       — Я хочу, чтобы ты была внимательна, — его голос не изменился, несмотря на накопившееся раздражение. — Твоя… недоступность в этом вопросе делает ситуацию неопределённой.       — Делает.       Ирэн вцепилась зубами в нижнюю губу с упрямством плохо обучаемой собаки.       — Найди часок в своей бурной молодой жизни, — подытожил Баренбаум, всё-таки понижая тональность. — Навести папу.       — Я поняла, — голос дрогнул на втором слоге, пока глаза следили за табло над тоннелем.       До прибытия поезда оставалось каких-то десять секунд. Ирэн даже не успела положить трубку, как резкий удар в плечо выбил её из равновесия и принудил сделать ещё пару шагов к самому краю перрона, а руки сами рванулись вперёд с наивной надеждой остановить полёт вниз головой.       Телефон выскользнул из пальцев и плашмя приземлился у самого края платформы, ударяясь об обувь прохожих. Теряя равновесие, Ирэн с пугающей ясностью ощутила, как перелетала тонкую черту между жизнью и смертью, запомнив лишь, какой густой чернотой встретили её стремительно приближающиеся рельсы. Возможно, на самом деле они были не так близко, как показалось, но возгласы ошарашенного народа убеждали, что для полноценного ужаса этого более чем достаточно.       Тем же резким движением, каким её толкнули вперёд, некто дёрнул девушку за чёрный капюшон обратно, ловко и без лишней жалости, как неуклюжего котёнка. Светлые пряди упали на лицо, окончательно закрывая обзор. Пока она разбиралась со своим равновесием, почувствовала незнакомую, тяжелую ладонь на плече.       — Осторожно, — раздался слева низкий мужской голос, с той интонацией словесного броска, который делают как бы между делом.       Это был высокий мужчина в синей кепке и чёрной осенней жилетке, внешне непримечательный, что на него вполне можно было бы не обратить внимания, если бы не осанка и походка. В отличие от хаотически мечущихся вокруг людей, он двигался с узнаваемым армейским ритмом. Руки его покоились в карманах, и именно это, вместе с уже исчезающей спиной, было всем, что Ирэн успела запомнить за те ничтожные доли секунды, прежде чем мужчина растворился в толпе, выполнив свою роль и не дожидаясь аплодисментов.       Оторвавшись от своего спасителя, она поспешно скинула капюшон и принялась искать телефон, просчитывая траекторию его падения. На помощь ей тут же вызвалась неравнодушная женщина средних лет, и уже тянулась к устройству у самого края платформы. Поезд приближался точно по указанному на табло расписанию.       Внезапно, даже несколько театрально, между их руками возникла третья, вышедшая из воздуха по всем законам плохой сцены. Ирэн, практически сталкиваясь лбами с ещё одним мужчиной, оказалась от него на опасно близком расстоянии. Она успела отметить карие, шоколадного оттенка глаза, тёмные волосы и серую куртку — детали, которые почему-то запоминаются лучше всего именно тогда, когда времени катастрофически нет.       Мужчина подхватил телефон в последний момент, за пару секунд до того, как поезд порывом ветра ворвался на станцию. Оглушительный гудок прокатился по пространству, заставляя поднятые из недр земли вибрации пройти по телу звенящей волной. Она пробежала от макушки, через грудь и рёбра, по костям и осела в пятках, решив остаться там, возможно, навсегда.       Незнакомец, широко улыбаясь желтоватыми зубами — улыбкой мелкого и услужливого человека, — протянул Ирэн телефон. После этого он с той же деловой быстротой затерялся среди таких же серых, по-осеннему одетых людей.       Засовывая телефон обратно в карман, Ирэн рывком застегнула его, запечатала намертво, и, бегло перебирая глазами чужие лица, продолжала вертеть головой. В глазах ещё блестела нелепая надежда на случай, та самая, что возникает после чудес и заставляет идти дальше, но тёмный страх, осевший где-то за спиной, уже устроился там основательно и не давал ей и шанса на расслабление.       В тот вечер она пришла домой, как обычно, без внешних признаков паники и усталости, словно ничего особенного с ней и не происходило, и занялась анализом. Не конкретного эпизода, — его всегда удобно списать на случайность, а общей тенденции происходящего. Случайность отлично годится для самоуспокоения, но стоит лишь однажды приблизиться к по-настоящему неприятному риску, как жизнь тут же начинает вести себя заметно строже.       Той же ночью Ирэн полезла в шкаф и достала оттуда внушительный толмут по стандартам поведения при чрезвычайных ситуациях, последний уцелевший со времён обучения в Академии начальной обороны. По иронии судьбы именно он и остался — книга о том, как правильно действовать тогда, когда всё уже пошло не так.       Поэтому теперь она никогда не стояла у края платформы, предпочитая прислониться спиной к колонне, предмету более надёжному и, что особенно ценно, не склонному к внезапному физическому воздействию. Оттуда было удобно наблюдать за вечно спешащими по своим важным делам мужчинами и женщинами всех возможных статусов. Почти все они толпились у самого края, готовые, при необходимости, разодрать друг друга в стремлении занять место в вагоне получше, будто речь шла о последнем шансе на спасение души.       Но даже на вечно спешащих взрослых особое впечатление производили безбашенные подростки, всегда готовые с азартом сигануть под поезд и заодно утащить за собой случайного зеваку. Наблюдение за ними неизменно пробуждало в голове у Ирэн тот самый, заботливо спрятанный канал с чёрным юмором. Чёрным, как тьма подземного тоннеля, и столь же малоприветливым.       Нет, она отнюдь не считала себя ханжой. Но с некоторых пор больше никогда не выключала голову, предпочитая не провоцировать судьбу на дополнительные испытания. Судьба, как было давно замечено, питает особую слабость к дуракам. Притвориться дурой перед Марком — пожалуйста. Быть ею по жизни — никогда.       Когда поезд наконец подъехал, Ирэн встала в очередь на вход и начала воспитательно, почти заботливо, подталкивать вперёд самых рассеянных., тех, кто замирает у дверей с выражением лица человека, впервые увидевшего транспорт. Однако за секунду до закрытия дверей в ней неизменно пробуждался иной режим — режим яростного тарана. В этот краткий миг Ирэн с живым, почти исследовательским интересом размышляла, какое именно количество человеческих тел требуется, чтобы скоростной поезд остановился почти мгновенно, врезавшись в эту податливую, пластилиновую толщу неугодных системе пассажиров.       Двери захлопнулись. Поезд тронулся. Ирэн была совершенно уверена, что люди, находящиеся в режиме ожидания, готовы убрать друг друга с пути любыми доступными средствами, лишь бы стало легче дышать. И в этом деле, к величайшему сожалению, не поможет никакой «Вулкан».