Аллигатор, весна и кое-что еще

Маленькая уютная хижина в лесу, окруженная лесом на много миль. На подъездной дорожке старый потрепанный, но верный внедорожник – нужно несколько часов, чтобы добраться до поселка с людьми, так что ему приходится следить, чтобы «железный конь» всегда был на ходу. Часы едва успевают пробить полночь, как раздается стук. Затаив дыхание, он подходит к входной двери, прислушиваясь. – Каччан? – слышится тихий, усталый голос Изуку по ту сторону двери. – Каччан, я тут это… ключи потерял, – почти стыдливо говорит он. – Открой, пожалуйста? Кацуки молчит, прикрывая на мгновение глаза – по спине бегут мурашки. Его сердце начинает биться быстрее: он знает этот тон очень хорошо. Его муж всегда звучит так после тяжелой смены, когда возвращается домой. Руки Кацуки чуть подергиваются, тело напрягается от желания сделать так, что от него просят, сердце тоскливо сжимает в груди. Изуку. Вернулся домой… Изуку – такой родной, любимый, дорогой… – Каччан? – продолжает голос, в котором теперь слышится заметное недоумение. – Ты чего? Почему молчишь? Я же знаю, что ты там. Голос теперь звучит слегка обиженно: как всегда, когда Изуку явно расстроен, но безуспешно пытается скрыть это. Кацуки становится тяжело дышать. Рука чуть дергается от желания открыть дверь немедленно. Он просто… Он успел здорово соскучиться по Изуку – по его улыбке, по его объятиям, по тому, как задрот потешно похрапывает по ночам… по его такому родному голосу. – Каччан? – вновь просит голос теперь уже почти жалобно. – Убирайся, – хрипло выдавливает из себя Кацуки, запирая дверь на дополнительный замок, вместо того чтобы распахнуть её настежь. Руки дрожат, по спине течет холодный пот. Он медленно прижимается лбом к деревянной поверхности и тихо сползает вниз, закрывая ладонью рот, чтобы сдержать всхлипы. Щеки мокрые. Когда он начал плакать? Тело трясет, и он не может с собой справиться. – Каччан? – повторяет голос со всё той же вопросительной интонацией – а затем дверь вздрагивает, будто кто-то с той стороны врезается в неё всем своим весом. – Каччан, открой говорю, не смешно уже! – и в голосе теперь слышится злоба – та, которой Кацуки никогда не слышал от Изуку. Кацуки мигом отшатывается от двери, хватаясь за биту, которую с недавних пор он держит прямо у входа, и замирает, тяжело дыша, будто пробежал целую милю. Не то, чтобы он верил, что это поможет ему справиться с тем, кто находится за дверью. Часы в прихожей тикают, наполняя тишину нервным ожиданием. Секунды растягиваются в вечность. Кацуки ждет очередного удара о дерево… но его не происходит. Наконец он подходит к двери и приоткрывает её, выглядываю наружу и убеждается, что там никого нет. Подъездная дорожка пуста, темный лес шумит где-то за границей света, льющегося из открытой двери – деревья словно перешептываются. Кацуки быстро захлопывает дверь, запирая её на все замки, спокойно кладет биту на место и, волоча ноги, возвращается в гостиную, тяжело падая на диван. Он тянется к недопитой банке пива, оставленной на столе. Он когда-то обещал Изуку перестать пить, но какое это имеет значение теперь? На золотом ободке его обручального кольца танцуют всполохи огня из камина. Второе такое же кольцо висит у него на шее на тонкой цепочке – Кацуки забрал его перед самыми похоронами как последнюю отчаянную попытку оставить себе на память что-то о любимом человеке. Сделав большой глоток, Кацуки откидывается на спинку дивана, глядя на потолок Он знает, что любой нормальный человек уже давно покинул бы дом – уехал бы на другой конец света от этого опустевшего дома, отчаянной тоски, воспоминаний и леса с его беспокойным шепотом деревьев. Кацуки медленно закрывает глаза, расслабляясь в кресле: позволяя тишине, разбавляемой треском камина, окутать его с головой. Тишина… Тишина на самом деле куда страшнее чем то, что посещает его каждую ночь, умоляя и соблазняя открыть дверь голосом, который ей совсем не принадлежит, думает он, закрывая лицо руками.