КАССИОПЕЯ

//36 & Awakened Souls - Past Self//

Она завещала себя науке, сказал Джек. Она хотела, чтобы это случилось, хотела быть полезной миру даже после своей многовероятной гибели, только не подозревала, что это произойдёт по такой банальной, земной причине. Боже, это убьёт Билла окончательно, ведь несмотря на обиду, что всё ещё поднимает голову в моём сознании, я даже представить себе не могу, что ему пришлось пережить, сохраняя трезвость ума и видимость нормальной жизни… А теперь, когда раскрыта болезненная правда столь циничного поступка всех в его окружении, кому он доверял, кого он оставит на своей стороне? Кому доверится? Я должна ответственно подойти к своей ноше. Пусть для учёных, вроде Картера, мне лишь подселили полезный кусок мяса, но я ношу в себе любящее сердце. Я теперь точно знаю: оно любило так сильно, что запас информации в нём не ограничивается структурой ДНК, под которую удобно подстроили весь мой искусственный организм. Память его клеток настолько глубока, что никакой прогрессивной науке не постичь. Все те моменты озарений, которые я легкомысленно смахивала в категорию пустых девичьих фантазий, стали самыми ценными воспоминаниями, моими воспоминаниями о Билле и о прошлой жизни моего нового сердца. Воспоминаниями более яркими, чем способен сохранить мозг, потому что сердце всё помнит эмоциями, которые заставляли его обливаться кровью, отчаянно колотиться в груди, сжиматься от боли и ужаса, наполняться любовью… Этому нет абсолютно никаких объяснений среди всего того, что я успела изучить за свою короткую жизнь, но наука уже наделала делов, и её обоснования я больше не желаю принимать во внимание. Бесчувственные учёные создали меня, чтобы защищать людей, значит так тому и быть, тем более, что мне теперь есть, кого защищать. Есть собственная причина защищать его. Прижимаю руку к сердцу. Через ткань лётного комбинезона и плотную нашивку с собственным именем ощущаю, как размеренно и уютно оно стучит в своём новом доме. Примет ли Билл его таким, под новым именем…? Не похоже, что он готов сейчас мыслить здраво. Не похоже, что мне есть место в его жизни, хоть и есть место на его корабле.

||||||

Широкие плечи опущены, Билл рукой подпирает подбородок, безжизненно осев в кресле перед мониторами и пультом управления кораблём. На экране луч геолокации непрерывно сканирует пространство, и, кажется, Билл бессмысленно следит за его движением, гипнотизируя себя в состояние сна и неведения. Хотела бы я сейчас тоже испытать гипноз, чтобы забыть переживания, но хочу ли я забыть такую правду? Взглянув на меня, Билл сохраняет молчание, и я делаю глубокий вдох, готовая услышать протест. Занимаю место в кресле и смотрю на датчики, рычаги и кнопки. Это визуальный хаос и десятки вариантов команд, способных осуществить действия, имеющие последствия — ничего сложного, когда ты разбираешься в электронике, но я не знаю назначения ни единой кнопки, способной найти общий язык с человеком, который сейчас терпит крушение. Я просто пришла, потому что мне невыносимо быть одной в каюте наедине со своими мыслями, быть не способной снова ощутить его тепло. Вместе справиться с этим намного проще. — Билл?.. Вижу краем глаза, как он повернул голову в мою сторону, но тут же лишаюсь слов, и голова пустеет. Просто всё есть, как есть, это данность, и нам нужно с этим жить. — Что означало то постукивание? — задаю вопрос, который никак не оставляет меня с той минуты, как Билл ошарашенно отстранился от моего касания. — Она так… успокаивала меня, выравнивала биение моего сердца. Я был очень вспыльчивым парнем… Просто наш жест. У них была жизнь и было будущее, а теперь я словно подсматриваю за чужой реальностью, и меня даже не существует. Искусственное имя, искусственное тело и сердце, способное сопереживать, несмотря ни на что. — Мне очень жаль, Билл… — говорю очень тихо, взглянув на него: воспалённые глаза, отяжелевшие веки, бледное лицо и сухие губы, лишённые прежней сочности жизни. Он очень красив, и печаль лишь придаёт ему драматичности, но не делает жалким. Он просто устал и сбит с пути. — Мне тоже очень жаль, Кэс, — отвечает Билл, и моё сердце сжимается. Как же теперь всё сложно! Ему действительно меня жаль, или же это способ извиниться за то, что я не могу быть с ним рядом при нынешних обстоятельствах? Скорее всего, и то, и другое. Я никогда не была чьей-то, никогда не была с кем-то, так почему же так трудно оставаться одной сейчас? Губы мои дрожат неконтролируемо, отворачиваюсь, сжимая подлокотники кресла. Пытаюсь говорить, чтобы не разреветься прямо здесь и не убежать с позором. — С самого первого дня мне снился один и тот же кошмар, о том, как я лежу под градом звёзд, как я сгораю под великолепным, но обжигающим звездопадом… — вспоминаю всё так ярко, что кожа отзывается жжением, будто меня и правда опалило. — Это не звёзды, Кассиопея. Это осколки лобового стекла. Последнее, что она видела, — с горечью говорит Билл. Поджимаю губы, но стараюсь договорить, даже если это будет последнее, что нас связывает перед рутинной, опасной, сухой многомесячной работой, делая вид, что ничего не было. Что я не ношу в себе любящее сердце. — …но когда мы встретились, в моей памяти раскрылось столько приятных воспоминаний, я видела столько приятных снов о тебе, что все эти ожоги уже перестали причинять мне боль. Билл внимательно слушает, но не говорит ни слова, и я не могу разобрать природу этого молчания, слишком сложно и, возможно, слишком рано для такого разговора. — Это сердце теперь моё, и я позабочусь о нём, даже если ты больше не желаешь. — Поднимаюсь с кресла, чтобы уйти, но Билл ловит меня за руку, и пальцы сами ложатся на его плечо, трепетно соскальзывая к груди, то ли ведомые мной, то ли ведомые им самим, мягко обхватившим мою руку. Большим пальцем он потирает костяшки моих дрожащих. — Не говори так… — просит он шепотом, и я готова разрыдаться от скрытой паники в его тоне. Противоречивость сложившейся ситуации раздирает на части. — Как? Что оно теперь моё, или что не желаешь?

|||||

В расстроенных чувствах неохотно направляюсь в лабораторию, чтобы занять себя работой и собраться с мыслями за медитативным изучением поведения семян в земной почве и в образцах лунного реголита в искусственных условиях, чтобы понять, чем лучше обогатить марсианский реголит для возможности выращивания растений в нём. Джек сгорбился над микроскопом, рассматривая что-то. Картер предусмотрительно старается не коммуницировать с нами более, чем того требует работа, и держится в стороне, очевидно, занимаясь растениями и опытами над ними. Поэтому мы работаем в тишине, и абсурд этой ситуации начинает давить на психику — мы измотаны полётом, замкнутым пространством, смертью командира и личными трагедиям, и я вынуждена сидеть с виновником части этих проблем в гробовой тишине лаборатории, нарушаемой лишь звоном склянок с реактивами, бурлением в кислородных трубках поливочной системы под гул вентиляции. Разворачиваюсь на крутящемся стуле, чтобы проверить водоросли, и в глаза мне сразу бросается мутная вода. — О, нет… — подхожу ближе к аквариумам, но внутри видна лишь тёмная, мутная каша из мёртвых растений. — О, да. Они все погибли. — небрежно подтверждает Джек, не поднимая головы от микроскопа. — Но… как? Все? — Пара часов без обогащения кислородом и циркуляции воды, пока всё было выключено на время ремонта вентиляции и системы генерации кислорода, и им хана. Нас снабдили запасами семян с учётом таких происшествий, но, если так продолжится, у нас будут проблемы. Куда уж больше проблем. Джек чертыхается, выронив образец и нервно швыряет его в мусорку, принимаясь за новый. — Ты сообщил Биллу? — Конечно сообщил, за кого ты меня принимаешь? Его небрежный тон начинает меня напрягать. Как ему хватает наглости вести себя так, будто я во всём виновата? Уж центр управления позаботится о том, чтобы нам всем за это влетело, если и не сейчас, то по прилёту домой, что будет очень и очень нескоро. — Ну не знаю, Джек, от тебя всякого можно ожидать. В ответ он лишь поднимает голову, пару секунд косится на меня, после чего продолжает заниматься своими исследованиями с микроскопом. — И мне не нравится, как ведёт себя салат, — бормочет Джек, пока я придирчиво осматриваю хлипкий лист растения. Некоторые побеги держатся молодцом, но на многих сильно ослабли и подсохли листья. — Нормально, что всходят не все семена, но кондиционированный воздух при должном поливе не должен влиять на их развитие. — Значит пора делать подкормку микроэлементами. Не жди от салата больших подвигов, в конце концов, это просто…. салат. Убедившись, что он понял мой язвительный намёк, принимаюсь добавлять витаминный состав в резервуар системы орошения. — Знаешь, я ведь могу сказать им, кто слил о тебе информацию, — не выдерживает Джек, однако он продолжает говорить, не отвлекаясь от микроскопа, будто обсуждает со мной какие-то малозначительные мелочи. — Да, это сделал ты, валяй. — А кто это докажет? Видео нет, аудио нет… — Какой же ты мудак, Джек, — выдыхаю, потому что у меня просто нет на него сил, это возмутительно. — Начинаю этим наслаждаться. — «Экипаж, явитесь в командный блок, пришло видеосообщение с Земли», — нарушает тишину радио-голос Билла. Переглянувшись с Джеком, оба понимаем, что это означает — мы получили ответ на описание аварии и смерти Фергюсона… Собираемся в командном блоке перед мониторами. Билл стоит, сложив руки на груди, а Джек прячет свои в карманах лабораторного халата и только я держу их по швам, чувствуя себя, как под обстрелом. Заведующий миссией Стеллан Скарсгард появляется в центре экрана, но за его спиной, за столом переговоров в креслах, обращённых к экрану, мы видим ещё несколько знакомых нам человек, и в этот момент их лица кажутся почти совсем позабытыми, несмотря на то, что они уже записывали нам небольшие видео сообщения в процессе нашего пути. Теперь их лица вытянуты напряжением, омрачены трагедией, некоторые из них выглядят откровенно сердитыми, но только не Стеллан. Он выглядит виноватым и очень обеспокоенным, стараясь держать лицо, пока за его спиной все те, кто раньше улыбался нам, готовы сейчас разорвать нас на части — такой у них взгляд. Ловлю себя на чувстве облегчения, что среди них нет Айрин — я не смогла бы сейчас смотреть ей в глаза и Билл не смог бы, но в то же время меня раздирает желание поддержать её в том несчастье, которое приключилось с отцом её будущего ребёнка. «Говорит центр управления полётами в Хьюстоне, на связи заведующий миссией Стеллан Скарсгард. Также со мной здесь присутствует Глава центра управления НАСА Колин Браун и Администратор NASA Джим Брайденстайн…» — А где же Маск? — язвительно интересуется Картер. — Тебе этих троих недостаточно для шоу? — шипит в ответ Билл. Присутствует там Илон Маск или нет, ему давно доложили обстановку, поэтому я вздыхаю с некоторым облегчением, не готовая сейчас видеть его фальшивую улыбку и делать вид, будто до сих пор не знаю правды о себе. «Ваше сообщение получено, мы…» — Стеллан делает паузу, подбирая слова. «Глубоко соболезнуем вашей утрате друга и командира, и уже сообщили его семье… К сожалению, задержки голосовых сигналов уже слишком велики, учитывая ваше местоположение, поэтому попробуем максимально доходчиво и развёрнуто объясняться в дальнейших видеосообщениях, чего ожидаем и от вас. Ситуация проанализирована в соответствии с действующими протоколами миссии, и у нас по-прежнему есть вопросы к каждому члену экипажа, в связи с чем ждём подробную версию событий от каждого из вас для лучшего понимания мотивов, потому что на данный момент всё выглядит как многостороннее нарушение протокола, приведшее к трагическим последствиям…» — Понеслось говно на вентилятор… — Билл проводит рукой по лицу и в итоге упирается поджатыми губами в собственный кулак, глядя в монитор взглядом, полным ненависти, несмотря на то, что на экране его отец, просто смотрит на них всех, на каждого, и гадает, все ли они в курсе, кто ещё знал обо мне, о моём сердце… «…необходимо подробное заключение Картера о смерти Фергюсона, а также данные психического состояния каждого члена экипажа до и после трагедии…» Стеллан говорит ещё долго, затем вступают и остальные участники видео, но их посыл ничем не отличается — все хотят объяснений, несмотря на то, что Билл подробно обрисовал им картину событий, но теперь я понимала, чего они хотят — ответа на вопрос, почему погиб человек, когда на борту для этого есть я. Мы не сообщили Земле о том, что я знаю о своей природе, и скорее всего, собираемся и дальше сохранить это в тайне. Ни я, ни Билл не уподобимся Джеку и не станем стучать на него Земле, раз того не требует ситуация. Как бы ужасно он ни поступил — по крайней мере, я теперь знаю, кто я. А цель его поступка ясна как день — сделать больно Биллу и испортить между нами отношения. Но вопросы Хелен не заставили себя ждать, и следом за общим видеосообщением, нам пришёл ряд личных — от членов семьи, среди которых и для меня — от психотерапевта. Вмиг мне захотелось спрятать глубоко свою правду, вернуть всё на круги своя и не обсуждать это больше и ни перед кем не отчитываться. Она заподозрила мой интерес к Биллу в самом начале, они наверняка просчитали и это, они все знают, чьё у меня сердце, и даже такие циничные специалисты, как они, прекрасно понимали риск. Моих пяти лет жизни достаточно, чтобы это понимать. Как бы я ни злилась на Билла за то, что он умолчал обо мне, за то, что он по сути воспользовался моим неведением и своим положением, я не хочу ему таких проблем, как отчитывание перед всеми этими людьми, не хочу ему штрафов и исков за неуставные отношения, ведь мою позицию никто даже слушать не станет. Это я тоже очень хорошо понимаю. Им плевать, чего я хотела и хочу, кого я хочу, с кем я хочу быть…

|||||

В столовой пусто, и так теперь примерно в каждом помещении корабля, несмотря на то, что нас и так было не много, пустота ощущается даже там, где ещё не остыли чьи-то из наших шаги. Овсянка осточертела, куриное рагу осточертело, мексиканская смесь — вызывает тошноту, жидкий омлет — боже, упаси. Шарюсь по упаковкам в поисках сублимированного десерта или напитка — нужно искусственно поднять уровень сахара и иллюзорного покоя любой ценой. Раздумываю над усилением тренировок и сокращением кофеина, хотя подсознательно понимаю, что это всё лишь на короткое время приведёт меня в норму, однако стоит попробовать. Запрыгиваю на пустую столешницу и, свесив ноги, вскрываю пачку лимонных долек. Соберись с мыслями, Кассиопея, нужно просто изложить ту же версию событий и не вестись на провокационные вопросы от Хелен, которые непременно последуют, только не в прямой, а хитрозакрученной форме. Мармелад, сдобренный карамельной корочкой, тает во рту и совсем не вызывает оскомину, и я жую, концентрируясь на вкусе и хрусте. Следом длинными шагами в помещение входит Билл и становится рядом со мной, задрав подбородок в поисках кофе в верхнем шкафчике. — Меня ищешь? — рассматривая его профиль, спрашиваю шутливо, но получается какая-то грустная ирония. Билл опускает голову, будто сбрасывая стрессовый морок и вспоминая, что я здесь, и сдержанно улыбается. Он закрывает шкафчик, жмёт на кнопку подогрева воды и разворачивается ко мне, опираясь на столешницу обеими руками, отчего его плечи кажутся ещё шире. Он смотрит на меня внимательно и спокойно, задвинув на мгновение все проблемы куда-то на дальнюю полку. Нервно облизываю губы. — Что? — от лимонной дольки в моих руках откалывается кусочек карамели. — Мне нравится твой ребячливый настрой. — Это сарказм? — выгибаю бровь. — А то померяемся! Билл издаёт беззвучный смешок и отрицательно качает головой. — Нет. Он наливает себе кофе и становится ближе, опираясь бедром о столешницу. Как же хорошо, когда он близко… Чувствую себя примагниченной к его расслабленному, высокому силуэту. — Учти, я пятилетка. Тебе впаяют пожизненное. Билл отпивает кофе, снисходительно склоняет голову чуть набок, и я глажу его по шее — так хочу, чтобы он расслабился, и мне тоже это нужно. Под моим большим пальцем двигается кадык, когда он глотает. Просто пялюсь на его кожу и никуда не спешу. Мысли уплывают дальше наших последних событий, но реальность быстро напоминает о себе. — У тебя будет куча проблем, если они узнают, что я всё знаю…- говорю серьёзно, лицо моё мрачнеет. — Это проблемы Картера, и он сам их себе создал. — Он угрожал, что расскажет им, что это ты… — шепчу и Билл наклоняется над моим ухом и тоже шепчет. — Он идиот. Усмехнувшись, опускаю взгляд и болтаю ногой. Как пятилетка, ей богу. Но Билл подхватывает меня за подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть в его глубокие глаза. — Мне нужно как-то скрывать это от Хелен. — Держись настоящей версии происшествия, как и с ЦУП, тебе ведь не нужно общаться с ними в реальном времени. Сами они ни за что не расскажут тебе правду, уж поверь. Оказавшись в этом моменте — когда он рядом, когда не отвергает меня, когда у нас вроде бы даже есть план или какое-то подобие модели дальнейшего поведения, когда все точки расставлены над i, а Земля со всеми своими подозрениями и претензиями сейчас далеко и надолго, я не в состоянии совладать со своими чувствами и порывами, поэтому просто притягиваю его к себе за шею обеими руками, чтобы продержаться чуть дольше, если Билл вдруг решит отстраниться. Впиваюсь к его губы, дрожа, с чувством восторга и облегчения, и это ощущение слаще любого десерта в наших запасах. Хватаюсь за его губы своими, но он не даёт мне завладеть ими, отвечая молниеносно, отчаянно и глубоко, кружа мне голову, лишая кислорода в самой невыносимо сладкой манере, которую только можно придумать. Он громко дышит и на вкус как кофе. Его руки скользят по моим предупредительно, словно отсчитывая секунды, пока самообладание не предало его самого, и я пользуюсь, бессовестно пользуюсь моментом, наслаждаясь его губами, пока можно. Наконец, чувствую мягкое нажатие пальцев, отстраняющих мои запястья в стороны. — Идём. Пора. — напоминает Билл, касаясь моих губ, своими, и мы снова возвращаемся в драматичную реальность.

|||||

Стою перед шлюзовым отсеком с жутким дежа-вю: в последний раз я так же глядела на эту дверь, в последний раз за нею разверзлась пучина космоса, за нею скрылся в толще тьмы командир Фергюсон, и сейчас мы собираемся отправить его в последний путь, где уже не будут иметь значения никакие опасности, отсутствие кислорода, спутанные тросы и пробоины. Закрытый отсек похож на печь крематория, и мне становится не по себе от ассоциаций, от осознания, что это действительно конец его жизни и конец присутствия в наших. Космический вакуум безо всякого огня очень скоро превратит его тело в прах, но я совсем не готова прощаться. Отхожу в сторону и открываю дверь в отсек. Ребята выкатывают из холодильного блока тележку с носилками, на которых лежит тело Рональда Фергюсона в лётном комбинезоне в раскрытом плотном мешке, обрамляющем его подобно краям шлюпки, спускаемой на воду. Сглатываю комок в горле, и в какой-то момент все наши скандалы, интриги и стычки становятся незначительными, уступая место самому главному — мы потеряли человека, командира космического корабля, дорогого друга и коллегу. У мужчин напряжены челюсти, лица бледные, серьёзные, они молчат. Никто не хотел, чтобы это произошло, и любой мог оказаться на его месте. Мы окружили тележку, каждый из нас поглядывая друг на друга, потому что невыносимо видеть его мёртвым. Он не спит, не отрубился, он мёртв, это всё. Джек зашил его рану, переодел командира и уложил его руки на животе, кольцо поблёскивает в электрическом свечении ламп. Глаза закрыты, губы потемнели, кончики пальцев смяты — у нас нет на борту средств, чтобы сделать всё чинно и замаскировать смерть. Меня охватывает ужас, стены сдвигаются, в глазах темнеет, пульс подскакивает, и я слышу, как часто дышу, нарушая тишину неконтролируемыми всхлипами. Внезапно всё, что я вижу, — патчи и нашивки чёрного комбинезона на груди Билла, который прижимает меня к себе, развернув от картины, что я оказалась не готова принять, накрытая лавиной горечи, боли и чувства вины. И я реву, реву как ненормальная, в немой истерике беззвучно втягивая воздух и замирая, заливая слезами его широкую грудь, пока Билл гладит меня по голове дрожащими пальцами, потому что он сам еле сдерживается, и я просто обнимаю его за пояс, потому что мне отчаянно нужно сейчас держаться, держаться на ногах, боже… Джек не цокает в ответ, не закатывает глаза, не комментирует — он просто смотрит на тело своего наставника, кажется, позабыв всю зависть и ненависть к нам, к Биллу, ко всей той трагичной ситуации, в которой никто не виноват. Его лицо раскраснелось, глаза опущены, а пальцы рассеянно блуждают по краям тележки, то ли в поисках опоры, то ли пытаясь прощупать реальность. Я вижу всё это, с трудом взяв себя в руки, убаюканная теплом груди, в которой бьётся такое родственное мне сердце. Вытираю слёзы и отстраняюсь, держа Билла за руку, и мы все понимаем, что нам не нужны слова, чтобы передать этот момент, но вдруг он нас услышит оттуда, с далёких звёзд и галактик, куда мы попадём в другой… раз. — Немало людей могли бы сказать, что знали его на протяжении всей своей лётной карьеры. — произносит Билл. — Как инструктора, наставника, командира и руководителя. Мне же он стал другом, потому что друзья — это не всегда те, кто даёт тебе наставления и советы, а те, кто рядом, когда ты теряешь связь с реальностью. Ты спас наши жизни, Рон, и мне чертовски жаль, что мы с тобой не сможем выпить за это, жаль, что ты не увидишь Марс и своего сына…. Прощай, дорогой друг. — Прощайте, командир, — тихо говорит Джек, но в его лаконичных словах нет ни тени безразличия. Говорить очень сложно, и я вообще сохраняю молчание, крепко сжимая Билла за руку. Мы застёгиваем молнию, скрывая Рональда навсегда, и перекладываем его тело на выдвижную платформу шлюза. Дверь в отсек закрывается за ним, и мы через стекло наблюдаем, как нам является необъятная толща вакуума, готовая поглотить всё живое. Картер запускает механизм движения выгрузной платформы, и тело Фергюсона движется по рейлам вперёд, за пределы корабля. Крепления отпускают хват, и Рональд оказывается в невесомости, медленно уплывая вглубь пространства, где никто никогда прежде не был. Мы так несовершенны в своих больших железных машинах, в этом бесконечном, абсолютном пространстве, где зародилось то, что мы даже не в состоянии постичь, где зародилась жизнь. Мы можем лишь болтаться в невесомости, во чреве вселенной, прицепленные пуповиной троса. Закрываю глаза и представляю, как в Айрин созревает малыш, изо всех сил желая, чтобы Рональд отразился в нём, в его чертах, в его душе, в его сердце… Сейчас, когда они оба в космическом пространстве любуются звёздами, пусть их души соприкоснутся на мгновение, и новая жизнь будет помнить своё начало, а мы сохраним в памяти всё хорошее и светлое, что способен был излучать человек. Силуэт быстро отдаляется, превращаясь сначала в неясный комок, а затем в крохотную точку и, когда он становится едва различим среди звёзд, мы медленно закрываем шлюз, приводя давление отсека в норму. Билл так и остаётся на месте, предплечьем опираясь о дверь, а лбом — о предплечье, его взгляд застыл, и он также пытается осознать произошедшее, собраться с мыслями и действовать дальше, попробовать продолжить работу, как раньше… Джек быстро покидает нас, бросив что-то о том, что он будет в своей каюте, а я не хочу оставлять Билла сейчас. Не думаю, что вообще когда-нибудь смогу.