Выбор

Если бы полгода назад Илье Изяславовичу сказали, что он увидит такую сцену, хореограф и продюсер только бы покрутил у виска. Если бы ему месяц назад сказали, что он будет участвовать в этой сцене, он бы, пожалуй, полез в драку, хотя драчуном никогда не был. Если бы час назад в деталях описали саму сцену, господин Авербух не стал бы говорить ничего. Час назад вообще все изменилось. Теперь мужчина мог поверить во что угодно, даже в летающих бегемотов, а уж в картинку, которая стояла перед глазами со всем комплексом ощущений, и подавно. Напротив главного популяризатора фигурного катания в массы стояла высокая бледная женщина и держалась за алеющую щеку. Светлые кудри волос падали на лицо и обиженные темные глаза, а крупные слезы медленно сбегали по щекам, цепляясь за пальцы. И Илья не жалел о той оплеухе, которую отвесил, хоть и вгорячах, а все же дай бог процентов в двадцать своей силы. Не столько больно, сколько отрезвляюще и обидно. - Откуда у тебя это?!- мужские глаза скосились на упаковку “Нембутала” и лежащий рядом наполненный шприц. Ответа не последовало. Авербух смахнул со столика все, что там лежало и резко ударил каблуком по пластику. Шприц рассыпался. Второй удар пришелся по упаковки, раздавив оставшиеся ампулы. Жидкость вылилась на паркетную доску. Аккуратно собрав мусор, хореограф выбросил его в ведро на кухне и вернулся к молчаливой блондинке, из квартир которой ушел-то всего ничего как. И вернулся, потому что испугался возможности именно того, что увидел. Быстро сообразил. Через час, тем более утром, влепить пощечину ему было бы некому. Мужчина молча разувался, искал тряпку, чтобы вытереть мокрую лужицу на полу, следил за дамой, которую, как ни поверни, а вроде как избил. Она тоже молчала. За щеку больше не держалась, так что свою пятерню Илья розовым отпечатком наблюдал во всей красе. И не жалел. Надумала тоже! Решила проблему. - Я остаюсь у тебя до утра,- закончил наведения порядка Авербух. - Я тебя не приглашала,- наконец хоть что-то ответили на его слова. - Это поправимо. Пригласи сейчас. Я все равно не уйду,- вытянул усталые ноги, опустившись на диван.- Мне не простят потомки, если упущу полет в бездну из окна собственной квартиры великого тренера Тутберидзе. Илья вынул телефон и, прежде чем набрать жену, закончил мысль. - И учти, Этери, ты в моей жизни не первая женщина в неадеквате. Я не постесняюсь тебя связать, если понадобится. После этой фразы нажал вызов и приложил трубку к уху: - Лизонька, у меня тут непредвиденные трудности, не ждите меня с Львенком, спать ложитесь. Попробую вернуться до рассвета. И спокойно отложил сотовый на столик, откуда смел до этого упаковку барбитуратов и полный шприц. - Ты же знаешь, что это только отсрочка. Ты же все слышал. А что не расслышал, прокрути запись, послушай еще раз,- женщина стояла против сидящего Авербуха и говорила медленно, без всякого выражения.- Нет другого правильного выхода. Иначе это все просто не закончится. Никогда. - Ну, так иди на центральные каналы, в интернет, рассказывай!- воззвал к разуму мужчина. - Нет, Илюш, нет! У меня Диша, семья, племянники маленькие еще. И спортсмены. Ты же понимаешь, я открою рот, им закроется дорога. Всем. Причастным и непричастным. После этих слов, Этери наконец тоже села на диван, прижала ладонь к губам и разрыдалась. На попытку обнять, выставила вперед руку, не допуская к себе. - Я не хочу, совсем. Я жить хочу. Но другого выхода нет!- сорвалась с места и убежала в ванную, продолжая прижимать руку ко рту, откуда рвались рыдания. Скорее всего просто прореветься без свидетелей, но, как верно заметил Авербух, у него уже был опыт общения с женщинами в неадекватном состоянии, так что поднялся и пошел на звук женского плача. В другой ситуации, может, и чувствовал бы жалость, но сейчас только злость и тоску. В этом состоянии он находился с момента первой фразы, сказанной Тутберидзе под запись в его телефон. Ради этой записи она вырвала его со льда, где готовилось и прогонялось очередное шоу, заставила пропустить планерку у руководства “Первого”, а теперь, по причине этой самой записи, он стоит у полуоткрытой двери ванной комнаты квартиры совершенно чужой женщины и наблюдает, не натворила бы чего. Итак, чуть больше часа назад, встретив старого знакомого холодновато и по-деловому, Этери Георгиевна пообещала, что минут через сорок максимум он будет свободен, как птица, а пока она должна кое-что рассказать, он записать. И при необходимости, которая скорее всего возникнет в ближайшее время, обнародовать. - Только не говори мне, что эмигрируешь в Америку, как и опасалась наша общественность,- пошутил Илья - В некотором роде,- кивнула дама и предложила расположиться на диване рядом с журнальным столиком. - Ответ, конечно, был так себе, но сейчас Авербух бы предпочел ее эмиграцию. И даже готов был ей предложить. Да что угодно лучше того, что она придумала и, можно не сомневаться, воплотит в один “прекрасный” момент. И так, час с небольшим назад, пребывая в несколько нервозном, но вполне рабочем настроении, думая лишь о том, чтобы побыстрее закончить со старой знакомой и рвануть по делам, Илья Изяставовович включил диктофон на телефоне и после первой же фразы, кажется, автоматически, выключил запись. А фраза была не для слабых духом: - В положительном результате на допинг Камилы Валиевой исключительно моя вина. Препарат оказался в организме спортсменки без ее ведома и без ведома кого-либо еще. Прием был разовым и не влек за собой цели как-то влиять на результат. Вот на этом месте рука сама и выключила запись, а из мозга вылетела только одна фраза: - Ты обалдела!- и нет, фраза была более точной и грубой, не до политесов, даже воспитанному еврею в такой ситуации. - Включай запись и продолжим,- холодно ответила Этери. - Тутберидзе, это самооговор!- взвился хореограф.- Да и не поверит тебе никто! - Если ты мне дашь договорить, поверят,- все так же ледяно и безразлично ответили на его эмоции.- К тому же это правда! Он дал ей договорить. И поверил. Не поверил бы, не вернулся, едва отъехав от ее дома. Не понял бы, что затеяла эта женщина. И не стоял бы сейчас при входе в ее ванную комнату наблюдая, не полоснет ли по горлу невесть откуда взявшейся опасной бритвой или не выпьет ли туалетный очиститель с хлором. Она все-таки и правда, видимо, очень хотела жить, если из всех возможных слушателей позвала именно его. Единственного, в чьей биографии была спивающаяся жена, находившаяся порой в таком состоянии безысходности, что ровно так же искала возможности наложить на себя руки. С Ирой они выход нашли. И с этой чумной придумается что-нибудь. Хотя, будем справедливы, выбор она сделала очень плохой. Но хороших ей и не предлагали, судя по ее рассказу. Сам Илья не уверен, что был бы готов даже к такому выбору, наверное, поэтому его никогда никто и не просил ни о чем подобном. И не вовлекал ни во что даже близко похожее. Всхлипы в ванной комнате стали реже, и мужчина полностью открыл дверь: - Пошли, пустырничка тебе накопаем и спать положим. Обхватил за плечи, повел на кухню, где надеялся обнаружить, если не аптечку, то хотя б заварку и кружки для чая. Впереди была длинная ночь. И много разных мыслей.