Останься со мной

      Бесконечно тянулись коридоры призрачного имения семейства Лалонд. Роуз молча сидела в своей комнате, наблюдая как по окну стекают ручьями капли дождя. На листе бумаги она выводила буквы идеальным почерком. Закончив, девушка поднялась со стула, обходя всю свою комнату, направляясь прямиком к двери, ведущей из ее комнаты. Из далекой комнаты слышалось эхо от включенного телевизора. Роуз направлялась к матери. Это был очередной вечер, когда та заснула в гостиной, будучи пьяной донельзя. Запах игристого вина усиливался по мере приближения к месту назначения. Роуз поморщилась и, сжав кулаки, вошла в просторную комнату. Гардины закрывали прекрасные, широкие окна, телевизор играл, показывая какой-то второсортный астрологический сериал, шкаф в котором хранился запас дорогого вина был нещадно разорен. Виновница погрома развалилась на диване, пустые бутылки валялись рядом. На журнальном столике стояли использованные бокалы, на каждом из которых красовался отпечаток помады. Роуз выключила злосчастный телевизор, подобрала несколько бутылок, нарочито не стараясь быть тихой и выставила их на журнальном столике, дабы потом отнести в мусорку. Посмотрев искоса на своего родителя, Роуз начала толкать ее за плечо, от чего пьяное тело издало жалобный стон, говорящий о нежелании просыпаться. Однако Лалонд младшая была настойчивой. Тряхнув мать еще раз, Роуз включила будильник. Мама Роуз нехотя, но все же встала. Девушка подала матери руку, после чего отвела ее в спальню. Для Роуз подобные действия стали довольно обыденной рутиной. Она никогда не питала к матери теплых чувств, думая, что та делает все, чтобы лишний раз насолить дочери, однако Лалонд искренне хотела избавить своего родителя от гнусной привычки опустошать все мировые запасы мартини и красного вина, но все ее попытки оканчивались сокрушительным провалом.       В комнате Роуз предавалась чтению любимых новелл о волшебниках, разбавляя это занятие вязанием и общением с друзьями. Однако, последние полгода девушка не часто находила силы даже для этого. Холодная рассудительность твердила Роуз сменить обстановку, расширить круг общения, найти новое увлечение. Пожалуй, она действительно окружила себя новыми людьми, в частности Лалонд была крайне рада своему знакомству с прекрасной девушкой Канайей, но даже так гнет непрекращающихся паршивых событий не останавливался. Роуз занималась психоанализом в первую очередь, чтобы понять, как она могла бы улучшить свои отношения с матерью, помочь ей, но каждая неудачная попытка сблизиться с ней или с братом давили всей массой, не давай вздохнуть. Роуз перестала радоваться общению с друзьями, ее не насыщали новые романы, не успокаивало вязание. Девушка много спала, но даже так все равно чувствовала себя крайне уставшей. Дейва беспокоили в последнее время кошмары и Роуз пыталась понять, как можно помочь ее брату, но его нежелание открыться даже сестре убивало все надежды на действенность всех ее попыток. Силы и пламя жизни куда-то уходили, и Роуз тревожно наблюдала за этим. Канайя высказывала свое беспокойство за состояние Лалонд, однако та лишь мягко улыбалась, говоря, что за нее не нужно беспокоиться. Пустые отговорки. Роуз и сама не понимала, почему отталкивала помощь, хотя так нуждалась в ней. Быть может, ей казалось, что это не так, кажется, она зарывала мысли о своей слабости настолько глубоко, насколько могла.       Канайя стала чаще писать девушке, интересуясь ее состоянием. Она словно оберегала слабый огонек свечи от сильного ветра, пытаясь сохранить слабое пламя. Марьям наведывалась в особняк, отмечая его изысканность и дорогое убранство. Роуз нравилось проводить с Канайей время, нравилось бесконечно с ней беседовать, ей нравилась забота и внимание Марьям. Роуз порой даже казалось, что есть человек, ради которого свечка может воспылать с новой силой. Но почему-то этих мимолетных мгновений счастья не хватало надолго и Роуз вновь погружалась в грязную, темную пучину самокопаний и ненависти к себе. Ее сознание кричало, моля о помощи, Роуз же нежно улыбалась, глядя на обеспокоенную Канайю. Она прижималась к девушке, удерживая Марьям в долгих и теплых объятьях. Роуз ценила такие момент и была бесконечно благодарна Канайе за понимание и поддержку. Лалонд словно ловила такие моменты, в преддверии чего-то страшного и темного. Чего-то, что оборвет все на корню.

***

      Двухкомнатная квартира общежития пропахла запахом спиртного и сигарет. Каркат сидел возле окна, поморщившись, читая очередной дешевый роман. Хьюстонский воздух не сильно спасал от запаха сигар, в которых намешали всякой дряни. Сосед Карката был явным любителем чего-то диковинного, что хорошенько вставляло. Вантас не любил проводить тут свое время, ему не нравилась атмосфера, царившая в квартирке, ему не нравился район, в котором он жил, ему не нравился его сосед. На самом деле Каркат не мог однозначно сказать, как относится к своему соседу. Они были старыми друзьями, провели довольно много времени вместе, это была именно его идея съехаться вместе, с фразой "в тесноте, да не в обиде". Жить в общежитии с другом, в теории, звучало не так уж и плохо, но не в том случае, если этот друг Гамзии Макара, любитель тяжелых веществ со стажем. По большей части их дружба держалась на попытках Карката избавить старого приятеля от этой гнустной зависимости, но если человек сам не хочет вылезать из болота смрада, то ему никто не поможет. Каркату ничего не оставалось, кроме как наблюдать за попойками своего друга и за его трипами, которые периодически заканчивались в грязном переулке, далеком от настоящего живого мира. Вантас жил тут, потому что Гамзии взял на себя оплату жилья и расходы на пропитание, и, разумеется, Каркату не хотелось чтобы его единственный друг сторчался. Почему-то он ощущал на себе груз ответственности за чужую жизнь, винил себя за каждый проступок Гамзии, за каждую откачку в больнице.       Гамзии удачно пользовался доверием Карката, обещая прекратить свои бесчисленные проебы, всеми мессиями клялся, что очередное пробуждение в больнице или обезьяннике - последнее, и такого больше никогда не повторится. Не то чтобы он врал со зла, скорее привык, что ему верят. Вероятно, ему даже было не плевать, что о нем думает Каркат и его старший брат, на которого на самом деле ложились все расходы парней, и который молчаливо разгребал все оплошности своего младшего брата, но Гамзии предпочитал не думать о подобном. Проще забыться, уплыв в алкоголь и снюхнув очередную дорожку, чем брать на себя ответственность не только за свои дрянные поступки, но и за чужие переживания.       Каркат готов поклясться, что никогда не видел Гамзии трезвым, хотя периодически у него мелькала мысль, что оно, пожалуй, к лучшему. В жизни Вантаса было слишком много переменных, но что-то должно в ней оставаться некой константой.       Прокуренная комната, пошарпанные обои, тусклый свет заходящего солнца, тяжелый воздух и храпящий из соседней комнаты сосед. Не самая уютная атмосфера, но что-то умиротворяющие, душевно успокаивающие в ней было. Каркат ненавидел это, но почему-то не спешил от этого избавляться. Возможно, он боялся перемен.

***

      Темное утро, едкий воздух, пропитанный яблочным соком, катана в руке. Лязг лезвий, крик ворон, гудение проводов линии электропередач, шум утреннего города. Крыша. Страйф.       Дейв принимал тщетные попытки обороняться от беспрестанных выпадов Бро. Его отец был действительно мастером своего дела, был необычно быстрым и проворным, знал каждое движение Дейва, знал, как он поступит в той или иной ситуации. И знал каждую оборонительную позицию, которые принимал Дейв. Пот струился градом, мышцы ныли, руки немели, солнце поднималось, начиная нещадно палить. Каждый новый удар Дейв выносил все тяжелее, казалось, что он вот-вот рухнет с крыши, неаккуратно оступившись, хотя, признаться честно, порой ему казалось это выигрышным вариантом. Он старался отгонять эти мысли, впрочем как и многие другие, зарывая их как можно глубже в себе. Бро был напорист. Еще один удар и катана прошлась поперек живота, оставив глубокий след. Кровь хлынула из раны, футболка мгновенно впитывала в себя новый пигмент, смешивая его с потом. В голове оглушительная паника. Он же не мог задеть органов, верно? Целится-то метко, не дает себе права на осечку или промах, только верные, просчитанные, до идеала отточенные движения. Голова кружилась под палящим солнцем. Бро встал аккурат напротив Дейва, бросившего свой меч. Это было поражение, безоговорочная капитуляция. - На сегодня - все, - произнеся это, монотонным, металлически хриплым голосом, Бро скрылся с крыши, оставив Дейва наедине со своими мыслями.       Такие ситуации уже случались. Не раз. И Дейв знал, что внизу его будет ждать Бро с аптечкой, чтобы зашить и обработать рану. Разумеется, никто и не думал обращаться к специалистам, потому что каждый раз объяснять причины появления глубоких телесных повреждений было бы странно. Бро бы наверняка лишили родительских прав без каких-либо разборок, и Дейв не знал, что было бы после этого. Эта подготовка, которую Бро устраивал, была в меру жестокой. Оставались ссадины, синяки, нарывы, шрамы, но Дейв никогда не находился в предсмертном состоянии. Чего у Бро не отнять - чувства меры, благодаря ему Дейв все еще не окочурился на этой самой крыше после очередного провала. Парень не знал, к чему его готовят, да и вопросы были слишком тяжелыми. Это дерьмо продолжается ровно столько, сколько он себя помнит, и, очевидно, не планирует заканчиваться. После проигрышей Бро смотрел с презрением и разочарованием на Дейва, давая понять, что крайне не впечатлен. Тяжелый, невыносимый взгляд, который ощущался даже сквозь очки Бро. Слишком знакомый, слишком болезненный.       Дейв взялся за живот, в попытках остановить кровотечение, и побрел в сторону выхода с крыши. Медленно, но Страйдер дошел до лофта, сразу направляясь в ванную, попутно стягивая с себя грязную окровавленную футболку. Бро ждал его там. Футболка была брошена в раковину, чтобы потом ее замочить, сам Дейв плюхнулся на сиденье унитаза, тихо прошипев, от возникшей пронзительной боли. Было больно. Очень больно вообще-то.       Перекись, ватка, медицинская игла, пара перчаток и смаппет, чтобы сжимать его, если будет слишком тошно. Нельзя после такого сказать, что Бро не заботится о своем сыне. В конце концов раны зашивать он и правда умел, делал это быстро, но четко. Дейв старался держаться молодцом, пытаясь сдерживать свои эмоции и боль даже в таких ситуациях.       Он действительно старался, старался на страйфах, старался уворачиваться от тихих нападений в лофте, старался быть крутым парнем, старался угодить Бро, чтобы тот гордился парнем. И после очередного поражения, после очередного взгляда, было сокрушительно грустно. Дейв подводит своего Бро. Он мог бы стараться лучше, мог бы больше прикладывать усилий, а сейчас он выглядит для него (и для себя) просто жалко.       Ком встал поперек горла, в глазах защипало. Было обидно. Чертовски обидно. Видит ли Бро, как сильно старается Дейв? Верит ли он, что Дейв хочет быть таким же крутым, как Бро? Знает ли он, как сильно Дейв его ненавидит, и насколько он ненавидит самого себя?