Останься со мной

      Едкий воздух, душная комната, приторный аромат сигар. Затхлая комнатушка, в которой теснилось двое парней, была пропитана старостью, негативом и чем-то явно нелегальным. Тяжелая тишина так и висела в комнате, давя на сознание парня в растянутом свитере. Он сверлил своим взглядом пол, грубо дышал, перебирал мысли в голове, но долго и настойчиво молчал. Долговязый, неопрятный дядя, сидевший рядом с ним, раскуривал самокрутку, не сводя своего проницательного взгляда с собеседника. Сделав очередную тяжку, завершившую вонючую сигарку, долговязый парень потушил бычок об пол, чем вызвал недовольный выдох сожителя. — Ты так и не скажешь че за заебатая татушка появилась у тя на запястье и неожиданным образом стерлась после того, как я ее заметил, а, друже? — парень провёл рукой по волосам и запрокинул голову выдыхая остатки дыма из легких. — Ты ж знаешь, друже, я ниче против такого не имею ты ток свистни и мы мигом набьём любую хуйню какую захошь, но я понять не могу, нет может мне кажется, или, ха-ха, я накурился по самые гланды, но неужели ты решил с кем-то наконец сдружится, хах, причём насток, что уже чертаешь его имя у ся на рукавах, а потом постыдно стираешь, аки какая-то грязная шлюшка стирает остатки спермы с губ, заходя домой, лишь бы батек не заметил, что его дочурка кувыркается с грязными бомжами в соседней подворотне за очередную дозу героина. А, Карклз? Давай, друже, скажи, что я не прав, — парень наклонился к лицу Карката, протянул руку, поворачивая лицо парня к себе.       Каркат был подавлен, его лицо побледнело, взгляд был потерян, он мечтал быть где угодно, но точно не здесь. Сглотнув возникший в горле ком, он отвёл глаза и пробормотал: — Ты не прав. — О ну над же, заговорил, я уж начал думать, что тебе язык резанули. Тогда ответь мне, Карклз, а че это за хуйня у тебя тогда была. Не тот ли белобрысый выскочка оставил тебе своё клеймо, а ты только рад этому? — Каркат замер. Мурашки пробежались по спине, кончики пальцев дрогнули. — Гамзии, ты же знаешь, что это черт возьми не так! Как таком куску дерьма, как я, кто-либо захочет уделить хоть каплю своего внимания? Скорее всего собрался оскорблений написать в достанькореша, но явно не дружить, — парень поник, говоря это, он, кажется, начинал верить в свою же ложь, — ты сам прекрасно знаешь, что ты мой единственный друг.       Гамзии смотрел на Карката сверху вниз. Достав из кармана очередную самокрутку, он поджег и ее и сделал тяжку. Дым наполнил легкие, а после и всю комнату. — Таким образом ты говоришь, что обменялся контактами с этим мудозвоном? Ай друже, ай да молодец! — на этой фразе он склонился совсем близко к лицу Карката, настолько, что мог слышать ускоренное биение его сердца, — и как же этот долбоеб будет тебе что-либо писать, не зная твоих контактов? Неужели ты правда думаешь, что я настолько тупой? Карклз, ты подрываешь мое доверие.       Макара взял сигарету в зубы, схватил Карката за руку и, ударив того ногой прямиком в живот, повалил его на кровать, блокируя обе руки. Не смотря на худощавое телосложение, он был достаточно цепким и сильным, чтобы удерживать брыкающегося Вантаса. Задрав свитер парня, Гамзии стал разглядывать шею и грудную клетку Карката, жадно, словно пожирая его. Он провёл рукой по горячему телу, спускаясь к ширинке штанов. Каркат зажмурил глаза. Ему хотелось выть от резкой тянущей боли в животе, но он сдерживался, зная, что это не сделает ему лучше.       Хотел бы он больше никогда не испытывать того, что испытывает сейчас, хотел бы он больше никогда не оказаться в таком положении, как же он черт возьми хотел никогда не связывать свою жизнь с Макарой.       Глухую тишину прерывали лишь тяжелые вздохи и приглашённое несдержанное мычание. Пятно одно за другим появлялось на теле Карката, начиная от шеи и спускаясь ближе к животу. Гамзии посасывал кожу, прикусывал ее, что-то мычал про себя, водил рукой по спине и бедрам парня. В какой-то момент он резко оторвался от тела Вантаса, сбросил пепел с сигареты на пол, яростно посмотрел на Карката и, схватив его руку, прижег окурок о запястье. Ровно в том месте, где несколько часов назад Дейв написал свой ник в достанькореша. Раздался глухой пронзительный крик ужаса и боли, из глаз прыснули слезы, но Макара зажал рот парня, вжимая его в кровать еще сильнее. Он надавил всем весом своего тела на Карката, вжигая окурок в кожу. Через полминуты он прекратил. На месте, где были разводы красных чернил, теперь красовался свежий болезненный ожог. Рукав свитера впитал в себя свежевыступившую кровь. Макара отпрянул от парня, поедая его фигуру своим взглядом. Он был грозный, бесчеловечный. — Надеюсь, друже, мне не придется объяснять те дважды, что врать мне не самая лучшая идея, которая могла бы возникнуть в твоем дрянном мозгу. Ты ж понимаешь, что живешь здесь благодаря моей снисходительности и щедрости моего братца. Такие отбросы как ты не приносят пользы ни обществу, ни даже Мессиям, не знаю успешны ли твои попытки найти смысл твоего жалкого существа, но для меня ответ всегда лежал на поверхности — ты, как и твои дружки отбросы — биомусор, дай бобг годны разве что для низкосортных, грязных работ, да развлечения высших слоев общества. Воля моего отца и горели бы вы все в аду и принесены бы были в жертву Темному Карнавалу, но сраная политика этой страны заставляет меня и других высокосортных представителей расы делать вид, что якобы все равны. Клянусь, не трави я себя всей этой хуйней, — долговязый парень, прыснув едкой ухмылкой, развел руками, показывая всю комнату, которая была сплошь забита разными видами наркотиков, — не жил бы ты здесь, а даже если бы и жил, то далеко не на тех правах, на которых тусуешься тут прямо сейчас. Скажи спасибо, что у тебя есть возможность общаться со мной в том тоне, который ты себе позволяешь, даже зная, каким сортом дерьма ты являешься. О-о-о, я бы убил тебя, клянусь бобже, слова мои чистейшая, кристальная правда, размозжил бы твою несчастную головешку прямо этой битой, если бы только мог.       Гамзии, воодушевившись, чуть ли не срывался на крик, размахивал руками, ходил из одного конца комнаты в другой. Он знал, что Каркат его боится, он чувствовал его страх на кончиках своих пальцев, о, и как же он наслаждался этим чувством, он смаковал его, распробовал на своем языке, заглядывал прямо в глаза парня насыщаясь этим чувством сполна. Переведя дух, он продолжил свой монолог. — Ты не представляешь, нет, друже, в твой малюсенький котелок, как ты говоришь, не может и закрасться мысль, ты не имеешь и малейшего, мельчайшего представления о том, как же сильно, как жадно я порой хочу тебя убить. Удушить, истерзать, отравить, утопить, повесить, измучить, изрезать, избить, пока последний вздох не покинет твое тело. Я бы насладился этим сполна, я бы снимал это на камеру и пересматривал в свободное время. О, вероятно ублажал бы себя, смотря вновь и вновь как кровь из твоей маленькой черепушки вытекает, как ты мучаешься, молишь меня о том, чтобы я прекратил, ведь мы «друзья», — Гамзии бросил косой взгляд на Карката, видя, как тот ежился, сжимая окровавленную руку. Он резко сунул руку в штаны, нащупав там бугорок, приспустил их, оголяя свой член. Каркат выглядел ошарашенным, испуганным, его глаза округлились. — Видишь, друже. Это прямое доказательство моих слов. Как видишь, я не смею лгать тебе в подобных вещах, я откровенен с тобой. В твоих глазах я читаю вопрос: «А почему же, во имя всех Мессий, ты не расправился со мной до сих пор, почему ты так добор и снисходителен с таким отребьем, это крайне великодушно с твоей стороны, я поражен такой щедростью и милосердием». Понимаешь, Карклз, что-то в тебе есть такое, что сродни котятам. Они милые до жути, сжать бы их в руке, сплющить, пока они не лопнут от натиска, но мы же их не убиваем. Жалко, видите ли. Так вот гордись, что к тебе у меня выработалась симпатия и мне тебя жалко.       Макара сел рядом с Каркатом, и, погладив его по голове, начал потирать свой член. — Слухай, друже, отсоси, сделай одолжение, и я так и быть забуду про этот несчастный инцидент с белобрысым уебком и его каракулями на твоей ручонке. Не думаю, что для тебя это будет сложно, я ж знаю твой маленький мерзкий секретик, который ты так не хочешь, чтобы кто-то помимо меня узнал.       Каркат вжался в стену, страх все еще пульсировал в его мозгу, не давая рационально мыслить. Гамзии знал. На фоне этого все предыдущие мечтания долговязого парня о расправе над Каркатом казались мелочью, так особенностью мышления, у всех же такое бывает. В конце концов, это даже естественно в некоторых случаях, а то, что с Каркатом далеко не естественно, это противно, мерзко, противоречит всем законам природы и здравого смысла. Растягивая момент, Каркат пилил взглядом дырку в животе Макары, стараясь не смотреть на промежность и в лицо, неумолимо молчал, не двигаясь с места. Его лицо было бледным, как никогда до этого. Шумный выдох Гамзии заставил дрогнуть Вантаса. — Бля, ты щас как шуганный заяц, хер мне, блять, отсосешь, даже если сам захочешь. Пошел ты нахуй Вантас, бесхребетное создание без характера и права на существование, — с этими словами, он натянул штаны назад, встал пробормотав себе что-то под нос и с шумом вышел из комнаты. Скрип пола, звук хлопнувшей двери, а через пару мгновений и храп, донеслись из соседней комнаты. Каркат сидел все в том же положении, схватившись за больную руку с приподнятом свитером, испуганный и испачканный в собственной крови. Холодный пот выступил на лбу. Он прислушивался к каждому шороху из коридора, и убедившись, что все стихло, вышел из оцепенения. Подрагивая всем телом, он лег на кровать, и, уткнувшись в подушку, тихо, практически бесшумно заплакал. Этот день он мысленно проклял, вместе с забытым стертым ником, вместе с чертовым Дейвом, вместе с его нарастающим непонятно теплым чувством трепета и желания сблизится с этим ублюдком Страйдером.

***

      Лето неумолимо утекало. Этот случай забылся для Гамзии, который на следующее утро тут же накурился и напился до беспамятства, но Каркат теперь, казалось, стал еще более незаметным, чем был раньше. Он не заявлялся больше в библиотеку, новые книги приходилось искать онлайн, а когда надоедало рыться в куче мусорного контента, то перечитывал старые романы. Сам с собой он устраивал марафоны просмотра старых любимых ромкомов, многие из которых уже знал наизусть. Вантас делал все, лишь бы реже пересекаться с Макарой и реже выходить на улицу. Он сменил режим, спал днем, чтобы не выделяться и не светиться на людях, а ночью бодрствовал. Он был крайне благодарен всем, кому только можно, что Гамзии уходил каждую ночь в какой-нибудь клуб, или просто в подворотню, где тусил со своими корешами-нариками, заявляясь домой уже только под утро.       Макара больше не поднимал ни темы насилия над сожителем, ни темы его секретов, да в принципе он вел себя так же спокойно, как и до того инцидента. Вернее, сравнительно спокойно. Периодически в его голове словно что-то щелкало, он впадал в какую-то странную дикую ярость, кричал, выл, рычал, царапался, словно какой-то зверь. Попытки Карката его успокоить оканчивались парой новых синяков и ушибов. Это случалось достаточно редко, потому Вантас считал их единичными инцидентами, связанными с алкогольным или наркотическим опьянением. Но воспоминания о том, как неопрятный высокий парень повалил Карката на свою кровать, прижав того всем своим весом, заставляло его лишний раз вздрагивать, проходя по коридору, соединяющему их комнаты.       Хотел того Каркат или нет, но он так и не написал Дейву, да и вообще кому бы то ни было из его одногруппников. Отдалившись от социума, сменив режим сна, он стал чувствовать себя еще большим изгоем. Кажется, он действительно поверил, что все вокруг его ненавидят и не хотят иметь с ним никакого дела, что он лишь изъян в своем кругу общения, лишнее звено. За это время он достаточно многое обдумал из произошедшего и то, как он себя чувствовал в той или иной ситуации, как поступал и почему именно так, а никак иначе. В его голове варился огромный чан из мыслей. Каркат провел множество бессонных ночей и дней в раздумьях над своим поведением. Все в его существе было ему по какой-то непонятной причине противно. Он ненавидел себя за сказанное, ненавидел себя за неуклюжие, неправильные поступки. Парниша подолгу лежал в постели мечтая вернуться в прошлое лишь бы исправить свой промах, мелкий огрех, но каждый раз врезался лбом в очевидный факт — в реальном мире он несет ответственность за совершенные им действия и сказанные им слова. Единственный путь к искуплению — попросить прощения. Переступить через свое эго и признать «поражение», признаться для всех, но в первую очередь для себя, что он оплашал.       Конечно же он не мог это сделать. Каркат предпочитал просто ненавидеть себя нежели появляться на глазах у тех, кому он ненароком сделал больно. В его компетенции было извиниться перед человеком несколько раз, но у себя в голове в идеально выверенных для этого обстоятельствах с идеально подобранными словами. Он мог миллион раз принести себя в жертву ради кого-то другого, но только если это не выходило бы за рамки его воображения. Нет он не был человеком, который думает в первую очередь о себе, дело лишь в банальном страхе, который Каркат все никак не может побороть. Он способен лишь на бытовые подвиги, а великие свершения предпочтет оставить кому-то более опытному и подходящему на роль героя.       Наверное, поэтому у Карката был такой большой диссонанс в голове от постоянных напускных благодарностей Дейва. Он никогда не будет считать себя героем для кого-либо, по крайней мере для себя точно, но то, как Дейв был благодарен и искренне рад поступку Карката на том самом вечере кино, вводило Вантаса в ступор. В его голове это звучало как издевка, шутка, но похоже Страйдеру и впрямь была нужна в тот момент помощь, и Каркат действительно помог ему, хоть толком и не понял, что такого особенного сделал.       Думая о Страйдере, Каркат стал замечать за собой странное теплое чувство, расплывающееся по всему телу откуда-то из желудка. В сердце приятно покалывало, учащался пульс, он чувствовал, как порой краснеют его щеки. Он ловил себя на этом снова и снова, отбрасывал эти чувства, приводил себя в порядок, но вновь и вновь возвращался к ощущению, что эти чувства сродни тем, которые он испытывал когда-то к Терези.       Это было давно, они тогда еще были в школе. Он ощущал те же покалывания сердца, то же тепло, как у него спирало дыхание. Он долго не мог понять природу этих чувств, пока не осознал, что эта приятная, непреодолимая тяга к слепой девушке является ни чем иным, как первой влюбленностью парня. Было неловко. Они с Терези были хорошими друзьями тогда, проводили много времени вместе, Каркат помогал Пайроп с уроками, они смотрели вместе фильмы, Каркат старался как можно подробнее описать каждую сцену без диалогов, хотя Терези и настаивала, что в этом нет такой необходимости. Единственная проблема Карката была в том, что он не мог правильно выразить свои эмоции. Он срывался на крик, злился, сам не понимая из-за чего. Терези же не воспринимала близко к сердцу попытки парниши выразить свои чувства, хотя, кажется, она понимала, к чему тот клонит. Вероятно, она не испытывала тот же трепет, что сам Вантас, поэтому не хотела портить их дружбу. Так продолжалось бы и дальше, если бы в какой-то момент Каркат не собрал волю в кулак и не высказал, все что так долго копил в себе. Высказал, как мог, останавливаясь, чтобы отдышаться, кричал, бубнил что-то себе под нос, брал длинные паузы. Он тогда сильно раскраснелся. Терези же стояла напротив него, молча пялясь в пустоту. Его чувства не были взаимны. Девушка тогда сказала, что не готова для чего-то большего в отношениях с достаточно нестабильным парнем. В конце концов она никогда не видела его кем-то большим, чем просто очень хорошим и близким другом. Она посоветовала ему разобраться в себе и пожелала удачи. С тех пор ребята почти не пересекались. Каркат сам обрезал все контакты с девушкой, чтобы лишний раз избежать неловкостей, и не причинять ни себе, ни ей боли. Он посчитал себя жалким после этой нелепой попытки признания, он чувствовал, словно большего унижения в своей жизни он уже никогда не сможет испытать.       И сейчас, думая о Дейве так же, как он когда-то думал о Терезе, Каркат боролся с самим собой. Он не хотел опозориться еще раз, тем более что Дейв уж точно не примет чувств Вантаса, учитывая, что он парень. Каркат не замечал уже за собой, как размышлял над этим вслух, ведя бесчисленные монологи. Один из таких монологов случайно подслушал Гамзии, но так как Каркат не уточнял, что ему симпатизировал один конкретный парень, то Макара подумал, что Вантасу в принципе нравятся парни. Для него это оказалось достаточно занятной информацией, но к счастью для Карката, он не собирался ею воспользоваться против парниши.       Каркат перестал думать о том, как он проведет остаток лета, не планировал жизнь после колледжа, видя перед собой лишь густой туман, состоящий сплошь из сигаретного дыма. Он в какой-то момент потерял надежду на возможное «светлое будущее», ему лишь виднелись 4 стены его комнаты в совместной квартире, с одним единственным другом в соседней комнате. Он смирился с тем, что вероятно он встретит свою кончину от рук своего же сожителя, и о нем так никто и не вспомнит. Для него жизнь действительно потеряла всякий смысл, потому он заполнял ее выдуманными идеальными историями героев из ромкомов и книг, стал подстилкой для других, ведь если Вантас не смог сделать свою жизнь лучше, то пусть хотя бы путь других к великим свершениям будет хоть на толику проще.       Гнилой затхлый уголок, пропахший спиртом и сигаретами был прекрасной обителью и гнездом для паршивых мыслей о бессмысленности собственного бытия. Мрачные раздумья о бренности так и продолжали бы плодиться в котелке Карката, если бы в одну из тусклых ночей ему не пришло уведомление с ярко красным текстом от таинственного ВД.

***

***       Будни Роуз с каждым днем становились все однообразнее и безвкуснее, время текло неумолимо медленно, словно дождевые капли, стекающие по оконной раме. За окном бушевал ветер, мрачные тучи окутали небо, одинокая элегантная фигура направлялась прямиком ко входу в величественное имение Лалонд. Роуз, вздохнув, накинула фиолетовый свитер с вышитым на нем кошачьим следом и направилась к парадной. В дверях ее встретила Канайя, одетая в длинное черное платье, такие же черные сапожки и темно-зеленый шарф, настолько длинный и элегантный, что больше походил на шаль. — Здравствуй, Роуз, рада тебя видеть. Как ты себя чувствуешь, дорогая? — Канайя протянула руки в приветственном жесте, крепко обняла подругу и чмокнула ее в щеку, оставляя легкий след от черной помады. — Приветствую, Канайя, я так же рада тебя здесь видеть. Ты хорошо добралась? Сейчас просто ужасная погода, я переживала, что твоя машина может где-нибудь заглохнуть. — Да было непросто сюда добраться, дорогу на востоке перекрыли, поэтому пришлось объезжать, как понимаешь, это и стало причиной моего легкого опоздания, — с этими словами девушка взглянула на часы, поправляя свой шарф, — может пройдем тогда в гостиную, ты мне в прошлый раз дала одно из своих рукописных произведений, я бы очень хотела обсудить его с тобой. — Неужели ты так быстро прочла его, Канайя, дорогая, — Роуз нахмурилась, но проследовала вслед за гостьей в другую комнату, — я очень надеюсь, что чтение этого не претендующего ни на что произведения ни коим образом не сказалось на твоем режиме сна, или выполнении каких-либо учебных или личных задач. — Ни в коем случае, я предварительно отложила все дела ради прочтения твоего творения. Я очень ценю, что ты доверила мне свои личные мысли и переживания, и, думаю ты знаешь, как я переживаю о тебе, потому надеюсь, что ты также понимаешь и моё желание помочь тебе любым способом, в том числе даже таким, достаточно, пассивным, я бы сказала.       Девушки стояли на кухне, обе с лёгкой тревожностью в сердце и приятным греющим чувством, вырывающимся наружу. Роуз перебирала кружки в шкафчике над плитой, но бросив свой взгляд на фужеры остановилась. — Канайя, не хочешь попробовать что-то из итальянской коллекции моей матери?       Марьям стояла в недоумении, хлопая глазками на свою собеседницу. — Прости, дорогая, но я не понимаю. — Моя мать недавно прикупила партию молодого итальянского вина. Я предлагаю тебе испробовать его со мной. Я не любитель выпивки, ты меня знаешь, но хорошее вино иногда прямо требует, чтобы его вкусили.       Канайя потупила взгляд, явно давая своим видом понять, что она не сильно одобряет подобную затею. Но что-то внутри нее сжалось от тоскливо-грустного вида Роуз. Марьям не хотела идти на поводу не самых высоких желаний девушки, но чувствовала эту поблажку необходимостью. Порой ей казалось, что она была кем-то вроде покровителя для своих друзей и близкий, в том числе и для Роуз. Канайю не тяготила забота о других, но она тревожилась, периодически думая, что бывает чересчур навязчива со своей ролью заботливого родителя. Вздохнув и отведя взгляд куда-то в сторону, Канайя проговорила: — Хочу поставить тебя в известность, что я крайне не одобряю методы, которыми ты пользуешься, чтобы утешить свою горечь от неизвестности грядущего и бессилия в сложившейся ситуации, но я готова тебя поддержать, даже если сама считаю, что такие методы не подходят таким девушкам, как мы с тобой, по крайней мере я бы хотела ставить нас в одну линию. — Я искренне ценю твою заботу, Канайя, правда, солнце, большое спасибо, — с этими словами Роуз вновь повернулась к шкафу и, взяв оттуда два бокала для вина, скрылась за дверью кухни, чтобы принести обещанное вино.       Через буквально десять минут девушки уже сидели в гостиной, попивая терпкое молодое вино, и беседуя о переживания и чувствах Роуз, которые она изложила в своем небольшом рассказе. У Роуз заметно поднялось настроение. Она вела себя более открыто, хотя и не проявляла излишнего интереса к более глубокому вырезу декольте Марьям, которое заметила еще с момента вступления девушки за порог дома. Они мило общались, периодически хихикая, вспоминали, как провели свое лето, говорили, как хотели бы вернуться в свои учебные заведения. Канайя часто упоминала в разговоре своего старого друга, любящего ходить в одном и том же растянутом свитере, она выражала свое беспокойство за него, говоря, что не выходила с ним на связь с самого начала лета. Роуз многозначительно кивала, делала безуспешные попытки успокоить свою собеседницу, говоря, что вероятно он поглощён чем-то очень захватывающим, раз ведет себя как последний кретин, раз позволяет себе игнорировать сообщения такой прекрасной дамы. Лалонд слегка сощурилась и хихикнув прильнула к плечу Канайи. Девушка сильно раскраснелась, но не стала возражать. — Знаешь, у моего братца, кажется тоже много проблем, но как бы я не старалась ему помочь, он уходит от ответа и все мои старания и попытки наладить с ним цивилизованный диалог летят в пропасть несбывшихся надежд. Я ведь старалась, я искренне пыталась ему помочь, но разве можно помочь человеку, который эту самую помощь отторгает? Ох, дорогая Канайя, если бы ты только знала, как бы я хотела быть такой же открытой и замечательной как ты. У тебя так легко выходит успокоить даже того, кто, кажется, умер бы с горя. Я восхищаюсь тобой, я бы многому могла научиться от тебя, но…       Роуз взяла длинную паузу, настолько, что Канайе стало неуютно от повисшей в воздухе тишины. Она повернулась к девушке, пытаясь понять в чем дело. — Тебя что-то сильно тревожит, дорогая? — Ах, да нет, можешь не переживать, это последнее, о чем тебе следует беспокоиться. Знаешь, ты очень мило выглядишь при этом освещении, позволишь? — на этой фразе Лалонд приподнялась на руках и нежно чмокнула Канайю в щеку. Румянец вновь заиграл на ее щеках. Замявшись, Марьям взяла руку собеседницы в свои и присев еще ближе сказала: — Роуз, послушай, есть кое-что крайне важное, о чем я бы хотела с тобой поговорить. Не пойми меня как-то неправильно, я так же пойму, если ты посчитаешь мои чувства девиантными и неправильными, я также пойму, если ты решишь разорвать наше общение и прекратить нашу дружбу, но дорогая, это то, о чем я более не в силах молчать, — она взяла легкую паузу, вглядываюсь в глаза Роуз, чтобы убедиться, что она внимательно слушает ее небольшой монолог, — есть вещи, которые люди не в силах изменить. Это ход времени, законы природы и собственные чувства. Роуз, мы знакомы не так давно, как бы нам обеим того хотелось бы, но тем не менее я ценю каждый миг, проведенный с тобой, я готова пойти на все ради твоего счастья, ты тот самый светлый лучик в темном царстве моей души. Я понимаю, что мои чувства могут оказаться не взаимны, что достаточно справедливо, но мое сердце не выдержит, если я и дальше буду держать это в себе. Роуз, ты невероятный человек, ты мне нравишься, нравишься больше, чем кто-либо еще, настолько, что мне кажется, нет, вернее говоря, я уверена, что я люблю тебя. Я была бы счастлива, если бы мои чувства были взаимны, и мы смогли бы перейти на новый уровень отношений.       Канайя замолкла, отводя взгляд, ее щеки и уши горели румянцем, а руки слегка дрожали. Она глубоко дышала, пытаясь настроиться на привычный лад биения сердца. Роуз сидела в легком недоумении, неумолимо всматриваясь в красивое лицо Канайи, словно ища там ответ на какой-то давно терзающий ее вопрос. Тишина уже становилась неловкой, когда Роуз наконец вышла из забвения и произнесла: — Канайя, я, кажется, никогда не перестану восхищаться тобой и твоей смелостью, твоим красноречием и умением деликатно доносить важные вещи до ушей слушателя. Дорогая, я искренне ценю тебя как свою лучшую подругу, ты очень многое значишь для меня, я безгранично счастлива, что ты так заботишься обо мне, что ты любишь меня. Я тоже, дорогая, я думаю, что ты мне в том же ключе небезразлична. Но я вынуждена отказать в твоем предложении.       Глаза Канайи на миг наполнившиеся надеждой в момент потеряли всю искру и радость, что были там до этого момента. Она сидела в недоумении, смотря на Роуз, в ее глазах читался немой вопрос, на который Роуз незамедлительно поспешила ответить. — Дело не в тебе, солнце, и не в общественном порицании, даже не в наших родителях, дело исключительно во мне. Канайя, ты сама видишь в каком я состоянии, на мой взгляд оно достаточно нестабильное, неподходящее для заведения отношений, поскольку я могу ранить тебя, чего я очень не хочу, даже, признаюсь, искренне боюсь. Ты очень дорога мне, и я не хочу, чтобы ты страдала из-за моих ошибок, из-за моего настроения и моих слов и поступков. Я ценю твою смелость, я готова тебя расцеловать прямо сейчас, но прошу, услышь меня, для нас обеих так будет лучше. — Это звучит разумно, я думаю ты права, и я крайне благодарна тебе за заботу. Наступила неловкая пауза, девушки отвели взгляд друг от друга. Где-то вдалеке слышалось тиканье часов и шум дождя. Открытая бутылка итальянского вина уже была почти выпита. Первой молчание разорвала Лалонд: — Как бы моя просьба странно не звучала, как бы не противоречила моим же словам, но ты не была бы против, если бы мы, скажем так, обменялись проявлением любви, которое принято обычно называть поцелуем?       Канайя удивлено посмотрела на Роуз, но тут же нежно улыбнулась и кивнула в знак согласия. Сердце забилось сильнее, их лица приблизились друг к другу, всего мгновение и неуверенно, но чертовски трепетно и нежно их губы соприкоснулись друг с другом. Тепло разлилось внутри, кожу приятно покалывало, дыхание сперло. Это было так приятно, так сладостно и желанно, что обе забыли обо всем вокруг. Между ними уже не было ничего, и во всем мире существовали только они — Канайя и Роуз. Приятная боль сковала сердце, девушки отпрянули друг от друга, продолжая при этом держаться за руки. Роуз улыбнулась. Кажется впервые за очень долгое время.