Первое правило Бойцовского клуба: пошел на хер

Они не говорят "аборт", они говорят "процедура", не говорят "убийство", "выкидыш", "вакуум". — Вы после процедуры, мисс? — Вам на процедуру, мисс? Женщины в очереди смотрят в телефоны, листают журналы, смотрят в пространство остановившимися глазами. Они не разговаривают. Только одна, крепкая, как племенная корова негритянка, нервно бормочет себе под нос. Рядом с ней сидит девочка лет пяти и в ее дреды вплетены яркие пластмассовые бусины. Они притягивают взгляд и все в очереди время от времени смотрят на них. А иногда на ребенка, а потом они жмурятся или бледнеют. Негритянка бормочет мерно и со стороны кажется, что она молится, но если подойти к кулеру станет понятно, что она пересказывает сама себе сюжет первого сезона друзей. Наверное она сумасшедшая, а может быть это нормальное поведение для женщины сидящей в очереди на аборт, я не знаю, мне этого знать не дано. Пока я пью воду маленькими глотками на меня сыпятся "Джо" и "Рейчел" и "Фиби", только вернувшись на своё место у стены я понимаю, что она не упоминала Росса. Мне тут не место, я настолько не вписываюсь, что они меня не замечают, а может быть игнорируют, потому что я часть того, что привело их сюда. Может я тоже поленился найти презерватив, может у меня "не те ощущения", но они не враждебны, каждая слишком занята драмой, которая разворачивается внутри. Я выхожу на улицу проверить не собираются ли там протестующие. Двор пустой. Только машины и аккуратно сложенные у забора плакаты: "Аборт — это убийство", "Убивая одиннадцатого ребенка ты убиваешь Бетховена". Я возвращаюсь, прошу маркер у сестры на стойке ресепшена, она наматывает провод телефонной трубки на палец и хихикает, кивает на подставку с маркерами. На оборотной стороне чистого плаката я пишу "Мать Гитлера могла бы спасти 55 миллионов". И крупными красными буквами пишу: "Сделай аборт". Работа захватывает меня, я думаю, что Тайлеру бы понравилось. "Не приводи ребенка в этот мир". "Ты будешь плохой матерью". "У каждого серийного убийцы была мать, которая не сделала аборт". Я зажимаю ручку плаката между ногами и держу в зубах крышечку пока пишу. Буквы выходят неровными, но читаемыми. Потом я складываю их так же, как они лежали. Если повезет протестующие не сразу заметят. Я представляю себя прохожим, идущим мимо этого центра, удивленным прохожим. Я так заигрываюсь, что делаю круг по дворику размахивая несуществующим плакатом. Меня отрезвляет детский смех. Смеется малышка с бусами в волосах. Она смотрит на меня в открытое окно и хохочет. Через три минуты мимо меня проходит женщина из очереди. Я думаю, что детский смех ее добил, это была последняя капля, нож в сердце раненого оленя. Я искренне сожалею, я не хотел вмешиваться в ее внутренние дела. Я возвращаю медсестре маркер и вычеркиваю абортарий их списка, который составил вчера. Он мне не подходит. Мне нужно что-то другое. Я сижу в какой-то сирийской забегаловке, жую картошку и думаю над тем, куда двинуться дальше. Сегодня у нас день поиска себя и в абортарии меня не было. Может быть я пойду на кладбище, может быть на мойку машин. Свалка — слишком поэтично, больница — слишком просто. "Найди себя"— сказал Тайлер, — "Попробуй всё". Проблема в том, что я не хочу пробовать даже картошку. Проблема в том, что меня преследуют чавкающие звуки из кабинета где проводят "процедуры". Как огромный стоматологический слюноотсос, как чавканье двухметрового мопса. Я смотрю на кетчуп и вижу собачью морду, между раздвинутыми женскими ногами. И меня мутит.