Береги себя

             Когда Сяо шепотом вкрадчивым просил об одном, мол, — будешь нуждаться во мне, только позови, назови мое имя, и я приду. Явлюсь в ту же секунду… — Венти только кивал с нескрываемой полуулыбкой на губах, кивал и ничего не говорил в ответ, лишь загадочный блеск в глазах-изумрудах мелькал и мог сказать что-то о мыслях правдивых у барда в голове. Но Алатус, обыденно, все ещё не так хорошо разбираясь в этом (честно, он старался, пусть и не знал, ради чего, или не признавал), оставленную в воздухе загадку не понимал. Как и то, зачем например, звал его Венти всякий раз, как адепту казалось, по сущей мелочи. «Какая прекрасная ночь, не правда ли? Составь мне компанию, мой милый адепт…» — говорит, и у якши отказ поперек горла встает.       Отказать Барбатосу он не в силах. Это был факт, как и те уважение и благодарность ему. Факт, о котором сам Архонт наверняка уже догадался, и пользовался им. И не то чтобы в своих целях, оно и неизвестно было, в чьих именно. И это Сяо тоже не понимал, наравне с тем, зачем все эти встречи чрезмерные, прогулки по Заоблачному пределу и Тростниковым островам, зачем улыбки нежные, будто и не ему адресованные, и взгляды яркие… Все такое бесцельное и можно было бы сказать, что бесполезное, но даже в мыслях Алатус больше не мог позволить себе так думать. Ведь, как оказалось, для него все эти встречи и беседы ночные, полупьяные разговоры (потому что хмельными они были от лица Венти, не иначе), игры на лире и обрывки самых поэтичных фраз, которые слышал он за свой век, заимели для него…       смысл?       Признать это оказалось неожиданно непросто. Не хотел, упрямился или, скользнула мысль неприятная, — боялся, быть может. Признаться самому себе, что кроме истребления нечисти и контракта, было в его, пусть ему особо и не принадлежащей жизни, что-то ещё. Что-то, что он… никак не желал больше терять.       С осознанием, кармические узлы и душу и сердце сжимали одинаково сильно, так, что вдох глубокий сделать означало изрезать о узкие нити и переплетенные узлы легкие. Так, что о принятии этого факта не могло быть и речи. Так и продолжалось это невообразимо долго, — глаза не сомкнуть, сразу перед ними кровь-кровь-кровь и привкус её, мяса сырого, такой, что тошнит, тошнит так сильно, что можно с внутренностями было бы попрощаться. В тишине не побыть, — в уши бьют мольбы и просьбы, а иногда, возможно, его собственные, срок которым перетек за несколько сотен лет.       И с монстрами теперь, с демонами, разбираться приходилось особенно резко, особенно грубо, особенно отчаянно, будто бы с самим собой, будто вонзить острие копья хотел он не в тушу монстра искривленную, а в собственное тело. Или же — хотел отвоевать свое право на чувство, может быть. Но эту мысль, режущую в корень, он не подпускал близко. Как и кое-кого с глазами изумрудами и голосом таким, что замирало сердце, на считанные секунды от оков проклятья свободное. Но Венти подмечает, замечает, за каким множеством слоев саморазрушения пытается спрятаться от него Алатус, как все чаще рискует, набивает новые шрамы, теряет кровь, а вместе и с ней четкость движений. И как сам якша теряется. Пусть немного, пусть, ведь натренирован он годами своей собственной войны, но у барда из головы все не выходили одна вероятность за другой, другая неприятность за следующей. И крутились они на языке вместо постоянных строчек и песен, вместо смешков, а губы были сжаты плотно-плотно, потому что боялся он нечто такое выпустить с уст на ветер.       И потому, когда возвращается якша на постоялый двор поздней ночью, шелест ветров соседнего королевства он узнает сразу. Слишком много в них кислорода, так, что дыхание наоборот, сбивается. Архонт, оперевшись о перила балкона, смотрел на луну, что была ровно над ними. Плащ на плечах барда чуть-чуть поддается потокам ветра, слабо вздымается. Он оборачивается, склоняет голову, улыбается. Косички поблескивают в сумерках бирюзой. Улыбка не такая яркая, и этот факт заставляет задержать на ней взгляд на долю секунды, обдумывая. Плечи чуть-чуть напрягаются.       — Я заждался тебя, Сяо.       — Зачем ты… Венти. Ты мог просто позвать.       Венти слегка удовлетворяется тем, что адепт все ещё звал его по имени и обращался к нему на «ты», а не обычное «Барбатос», от которого им пришлось некоторое время упорно отходить.       — Ну… ты прав, да, но мне хотелось воспользоваться эффектом неожиданности. Позови я тебя, ты бы уже знал, что я жду. Было бы… немного не то, понимаешь?       — Возможно.       — Упрямец. — Со стороны барда слышится наигранно тяжелый вздох, когда он подходит ближе, смотря на адепта с нежностью и волнением, уже ничем не скрываемым, и шутки остались буквально за тем секундным порогом. Но отчего-то, Сяо кажется, что лучше бы Венти продолжал фыркать на него наигранно и шутя. И прежде, чем архонт успел что-либо произнести, Алатус спрашивает тихо и наперед:       — Для чего я тебе понадобился, Барбатос?       Старший поджимает губы, замирая в нескольких шагах от собеседника, покачиваясь назад-вперед, но взгляда не отводит.       — Ты не подумай, что я пришел напрягать тебя своими разговорами, нет, я понимаю как ты занят и наверняка устал за сегодняшний день, но…       Сяо хочется возразить. Что-то во всем теле, в мыслях, так неприятно отдалось, словно оборвалось нечто важное, и не имея возможности до конца осознать это чувство, он может только отстранять его от себя как можно дальше, чтобы вернуться потом, если конечно, поймет. В мыслях сплошной бардак, состоящий из чего-то вроде: нет, нет, ты можешь рассказывать мне что угодно, говорить со мной хоть всю ночь напролет, и неважно, в каком состоянии я буду, все это неважно, только не-       Венти кончиками пальцев касается его щеки. И все мысли сносит бурей, смерчем, ураганом. И такая пустота, казалось — зияющая, проходящая его всего насквозь. Глаза напротив совершенно точно повторяют небосвод, и Сяо боится в них потеряться, старается взгляд спрятать, да не получается. Одну из выбившихся прядок волос архонт заправляет бережно за ухо, касаясь его заостренного кончика, тут же краснеющего. И смешок, беззлобный, слетает с уст. Адепт не дышит. Забыл, как это делается, кажется. Но Венти, держа его лицо в своих ладонях, напомнит, произнеся:       — Я здесь, драгоценный, лишь для того, чтобы попросить тебя об одном.       Воздух в легкие возвращается быстро, даже очень. Давно он не ощущал головокружения, как оказалось, — очень странное чувство, но весьма схожее с тем, что он испытывал порой рядом с архонтом.       — …и о чем же?       — Береги себя, договорились?              Отвечая на эту просьбу кратким кивком, ему было паршиво.              

***

             В преддверии праздника Морских Фонарей кармические узлы затягиваются туже.       Демоны не спят: остатки ярости и ненависти погребенных тысячелетиями Богов воют, режут, опутывают, дают о себе знать, заставляют волноваться морские волны и сжимать древко копья как никогда увереннее. И прятаться. Прятаться от всего белого света, зная, что сейчас ты как яд, сильнодействующий яд, отравляющий воздух и все живое, что к тебе прикоснется.       Сяо слышит желания. Слышит мольбы и крики, заполонившие всю черепную коробку сверху донизу. На собственные мысли и слова места не остается, почти. Лишь теплится где-то в уголках сознания обрывочная мелодия на лире наравне со словами, что слышал он так недавно, и которым, честно, старался следовать. Следовать также, как и контракту. Как собственным установкам, которым, как он думал, если не придерживаться, все пойдет под откос. Но, как бы он не пытался себя от человеческого благодаря ним отвести, как бы не лишал себя присущего людям, от этой части себя — не уйдешь, сколько не беги. Сколько не беги, кровь в его жилах текла похожая, пусть и не совсем людская.       А смертным, да и всем живым, свойственно иногда ошибаться. Но свою ошибку адепт понял слишком поздно. Перестарался. Осознал это, кажется, когда уже темнело перед глазами, а проклятые узлы затянулись так грубо и туго, что ни вдохнуть — ни выдохнуть, ни шагу сделать, — ни назад, ни вперед. Тупик. На одно колено приземляется среди тел бездыханных и исходящих порчей, и от головокружения кажется, будто берег, песок под ним плывет. Всасывает. В груди жгло огнем, словно насквозь кинжалом раскаленным, поддевают кожу, лезут меж ребер, к сердцу.       Погода в каменном лесу Гуюнь была особенно беспокойной этой ночью. Льет дождь. Ливень. Сяо голову к небу, — а оно черное. Черное, как субстанция, остатки нечисти на его руках, смешанная с его собственной, такой ярко-красной кровью. Ударяясь о скалы, ветер выл, ревело море. Якша опирался о копье, воткнутое в землю, но и то за ненадобностью рассыпалось. Он согнулся, весь сжался, и упорно старался не думать о том, как жалко наверное сейчас выглядел со стороны. Жалкий. Ни на что не способный, порочный и грешный, отвратительный…       Его лицо, спрятанное за маской, нежно цепляют пальцами, — приподнимают, осторожно, с такой аккуратностью, с которой он давно уже не сталкивался, и под этим касанием он бы растворился подобно комочку элементальной энергии, если бы не был проклят, скорее всего. Анемо архонт горько улыбается, и в глазах его, маленьких небосводах, тоже беспокойство, но, к счастью, обошлось без бури и холодных ветров.       Сяо ищет во взгляде напротив разочарование, но безуспешно, слышно только тихое «я же предупреждал», но и там ни грамма упрека. Сяо не понимает, снова, — он ведь нарушил обещание, к чему это все? И вместо ответа хоть на какой-либо интересующий его вопрос, архонт маску якши с него стягивает, — та тут же в руках чужих распадается на бирюзовые частички, — и ласково прижимает к себе. Заправляет влажные волосы, и, за щеки придерживая, невесомо губами касается ромбовидного знака на лбу. Адепт вздрагивает всем телом, пытается отстраниться, — скорее невольно, нежели осознанно, но ничего не выходит, и вместо попытки возразить получился лишь неразборчивый хрип. Но Венти стоит на своем, давая понять: ему все равно. Насколько бы порочен Сяо не оказался, и сколько бы сам о своем проклятье не говорил, для Венти это никогда не станет достаточной причиной как-либо отдалиться от него, о чем он и говорит, укладывая младшего на свое плечо.       — Думаешь, меня взаправду испугает какое-то там проклятье? Глупенький адепт, иди сюда…       Кончики пальцев перебирают чужие волосы; касаются напряженных мышц спины. Бард накрывает Охотника на демонов своим плащом, и напевает одну очень знакомую мелодию. Он сам вымок, но это не важно, совсем. Важнее всего было сейчас успокоить мечущуюся душу в теле, что прямо сейчас… буквально находилась в его руках.       — Не беспокойся ни о чем.       И Сяо взаправду хочется последовать этому совету, — чтобы стало легче и беспокоиться обо всем и сразу можно было с новыми силами и куда ответственнее, только позже. Но, когда вслед за возобновившейся мелодией надвигается тьма, ему все же становится страшно. Страшно и беспокойно оттого, что по возвращению из неё, он не останется самим собой.                     

***

      

      И в мыслях, и вокруг — непривычно тихо. Сяо открывает глаза. Помещение знакомое. До него доходит не сразу, что это комната в «Ваншу». Ещё несколько секунд он просто смотрит перед собой, различая лунный свет, что через всю комнату проходил до противоположной стены, преображаясь на ней до странноватых узоров. Занавески подрагивали, окно было приоткрыто и запускало вместе со свежим, ночным воздухом, доходящий досюда еле различимый шум воды. Больше ничего не было слышно, — тишина, постоялый двор полностью спал. Лишь отголоски мечтаний и сновидений смертных проскальзывали в едва очнувшемся разуме.       Сбоку от себя, запоздало, он замечает силуэт. Вздрагивает всем телом, непременно об этом пожалев — оно отозвалось в ту же секунду безутешной болью. И боль эта была не только физическая, ведь он вспомнил. Вспомнил то, что было до пробуждения, вспомнил, что и не должен был спать вовсе, вспомнил о долге, и чуть не взвыл. И только с особым усилием воли заставил он себя не издать ни звука, ни выразить ни единой эмоции на побелевшем лице.       Фигура справа зашевелилась. Венти, сидящий на стуле, а вернее — дремлющий на нем, тут же ощутил появившееся в воздухе беспокойство. Сонливость сменилась на волнение, лаской заблестел в сумерках изумрудный взгляд. Архонт поддается вперед, их глаза встречаются, он ему мягко улыбается. Чужие губы плотно сжаты, искусаны, бледны. Аккуратно, невесомым движением руки смахивая влажные волосы в сторону, чтобы не лезли в глаза, бард шепчет. И шепот этот подобен ветру и мелодиям, что адепт уже слышал ранее.       — С возвращением к нам, птенец.       С остатком тепла от чужого касания на коже становится легче дышать. Когда Сяо прикрывает глаза на секунду, вздыхая, он боится. Боится, что Венти исчезнет, как мираж, боится обнаружить, что это, быть может, кошмар. Но когда он снова размыкает веки, Архонт все ещё перед ним. Мысли оседают, успокаиваются, прекращают буйно бегать по воспаленному разуму, пусть остаток злости на самого себя ещё и пульсировал где-то в мозгу, как и вина. Оттого же, хриплым голосом якша спрашивает:       — Сколько я… сколько времени прошло?       Что-то в изумрудном взгляде меняется, закрадывается, и Сяо это не нравится. Бард же хмыкает, делая наигранно задумчивый вид, но почти сразу же мрачнеет, понимая, как по-серьезному и выжидающе на него смотрит адепт. Вздыхает несколько обреченно. Устало. Укол вины приходится прямо под ребра.       — Не будь строг к себе хотя бы сейчас, Сяо. Это был твой предел, и последнее, о чем ты должен переживать, это…       — Прости.       Замолкают в итоге, оба.       Венти спрашивает вполголоса тише, как-то даже дрожаще.       — И за что же ты извиняешься?       Сперва якша отвечать не решается. С трудом отводит глаза. Оттого, что стыдно.       — За то, что не исполнил твою просьбу.       Снова молчание, и адепт рад, что не видит разочарования в чужом лице.       — Ты неисправим… — очередной вздох и рука принимается трепать запутавшиеся волосы. — Сколько не говорю с тобой, все без толку. Ну и упрямый же ты иногда, как камень, — Венти хотел пошутить было про пагубное воспитание Чжун Ли, но не стал, только кашлянул тихонько.       Пальцы продолжали касаться волос. Адепт в это время почти не дышал, сверлил взглядом одну точку, да и пытался слова подобрать. Он уже понял, чем может обернуться привычное ему упрямство.       — Я знаю. Мне жаль. Ты так много времени потратил на меня, и…       — И я все равно люблю тебя, глупенький.       Повисает тишина. Золотистые глаза боязно перебегают к тому, кто только что проронил эту пару страшных для него слов, и в линиях мягкой, (настолько мягкой, что легкие сжались на секунду, или может, как у людей говориться, бабочка в животе крылья распустила…) улыбки выискивали то, что говорило бы — это шутка! Ничего серьезного! Но нет. Ничего подобного не было, не было и той привычной искры озорства. Только воплощение того самого чувства, что для Сяо было схожим с распадом, с почти что с эрозией. Распадутся мысли, — сердце за ними следом, крошиться будут ребра, — и даже дремлющие в коконах бабочки-мотыльки никогда не проснутся, отравленные его собственным проклятием. Венти любит его. Любит.       Тревога, и опять же, далеко не за себя, ведь в своем собственном, одиночном чувстве он готов был распасться на самые крошечные элементальные частицы, не затронь это никого чуть не накрыла с головой, если бы Венти не отвлек от пагубных мыслей, если бы не пересел на краешек кровати, рядом с якшей, вновь внимание на себя обращая. Щеки обожгло стыдом. Он ведь, наверное, должен что-то сказать, ответить ему, и…       Венти наклоняется. Медленно, неспешно, да и осторожно — как никак, адепт под ним только недавно очнулся. Замирает в паре сантиметров, убеждаясь, что смотрят точно на него, точно в глаза. В них что-то поблескивает на секунду, — больше времени Сяо не предоставляется — его целуют. Осторожно, почти не касаясь, словно пробуют на вкус, и позволяют распробовать в ответ.       И Сяо… для него это схоже со вкусом мимолетной мечты. Его собственной мечты, что отдавала первым цветением ранних сесилий, — привкус этот она приобрела тогда, когда Барбатос особенно усердствовал до того, чтобы якша посетил с ним Мондштадт, — или все тех же одиноких цветков цинсинь, что расцветали несмотря на все холодные и грубые ветра на склонах гор. Как глоток воздуха. Кислородный переизбыток и недостаток одновременно. В легких уже больно, но когда от его губ отстраняются, он по инерции тянется за чужими следом. Застывает на полпути. В глазах непривычно горячо и влажно. Хочется все таки, что-то сказать, и попытка это сделать пресекается кончиком пальца, который Венти подносит к приоткрытым губам.       — Я и без слов понимаю, птенчик. И… не злись, если что, что без спросу, ладно? Нужно же было тебя как-то отвлечь от себя самого. И метод ведь действенный… Ох, а ты будешь сильно против, если иногда я стану прибегать к нему?       С губ палец плавно переходит к щеке. И либо пальцы были очень холодные, либо щеки — очень горячие. И вместо ответа он делает то, что никогда не сделал бы при другом раскладе, никогда не сделал бы, останься все так, как несколько минут назад. Перехватывает чужую ладонь в свою, сжимая совсем слабо, да и только сейчас замечая, с какой нежностью и заботой обработаны мелкие царапины и даже ссадины на его, пусть и привыкшим к этому, ладонях. Рука у Венти была едва ли не меньше его собственной, совсем немного.       Подушечки пальцев, что были слегка грубоваты от постоянной игре на лире, он зацеловывает. Перебирает их, переходит к ладони, произнося сиплое: — “Я подумаю”. Только сам себя он не слышит, настолько сильно в уши била кровь. Словно оповещение о тревоге, о том, что он пересекает черту. Но в этот раз он не слушает. Поднимает взгляд на застывшего барда, мимолетное смущение которого нельзя было разглядеть только из-за сумерек.       — Ладно, ладно, я… я тебя понял! Ты… ты бываешь иногда настолько внезапным. Даже для меня…       — Это было лишним?       — Нет, вовсе нет!       — Тогда…?       — Ммм, я бы… я хотел, чтобы у тебя взаправду хватало смелости сделать нечто… такое, но не думал, что это выйдет так быстро…       — Не только же тебе вводить меня в краску. Да и мне нужно было как-то… ответить тебе. Если не словом, то действием.       Венти еле слышно хихикает, и серьезные слова в итоге звучат совсем несерьезно.       — Ты такой правильный. Настолько, что порой это вредит твоим же принципам. Вечно загоняешь себя во все новые и новые рамки. Даже сейчас. Почему?       Алатус мрачнеет. Вопреки боли в теле, из лежачего положения переходит в сидячее, чуть морщится. Одеяло, что покрывало по пояс, скомкалось, спало. Бинтовые повязки мешали беспрепятственному движению, а то и вовсе раздражали. Бард хотел произнести что-то, но не стал. Только беспокойные тени забегали по лицу — не в это русло он хотел привести их разговор, задавая этот вопрос.       — Думаю, ты и сам можешь догадаться, почему.       — Не хочешь произносить это вслух?       — Я не должен испытывать это вовсе.       — Всё тот же глупенький адепт… — Венти вздыхает. — Раз Моракс не бывает предельно откровенным с тобой, я сделаю это за него. Он бы не хотел, чтобы ты пытался воспитать из себя того, кем не являешься. Ты не должен быть… таким безэмоциональным, как ты думаешь. И ты не такой. Не пытайся задушить в себе окончательно того птенца, которым ты был когда-то. Он ведь… и без того натерпелся, правда?       Ему казалось, что он сейчас распадется. Но Венти рядом. Он ещё ближе. Даёт знать, что случись что — подберет, соберет и разложит по местам, не даст распасться окончательно. И от этого на душе взаправду легче. Страх, о котором он так боялся говорить и который сопровождал его все время, немного отступил. Да, то был обыденный страх. Страх того, что если быть недостаточно отстраненным от людского, недостаточно отстраненным от чрезмерно эмоционального и позволить себе снова чувствовать к кому-либо что-либо за гранью дозволенного (ты ведь все ещё помнишь вкус плоти, верно?), то он навредит. Сделает больно, — если не хуже, — чего себе никогда не простит. Но Венти повторяет те слова, что Сяо слышал не так давно: «думаешь, какое-то проклятье испугает меня?» и дышать снова становится легче, а бинты вовсе и не такие уж стягивающие.       С легкостью приходит и усталость.       — Ой-ей, кажется, малышу пора баиньки, я прав? — Говорит, и оставляет поцелуй на полузакрытом веке. Сяо хмыкает, но не противится. — Ложись, я буду рядом, как и до этого. Могу говорить с тобой, пока ты не заснешь. Если хочешь, конечно.       — …я хочу.       И бард чуть ли не искрился счастьем. Сяо вновь устраивается лежа, и Венти дожидался, чтобы сделать тоже самое рядом. Уже давно на нем ни плаща, ни берета — вещи аккуратно сложены и отложены в сторону. Но когда рука адепта неуверенно ложится поверх корсета, архонт слегка вздрагивает. И прикусывает нижнюю губу.       — Ты в нем слишком долго. Не больно?       — Ну…       Намек в золотистых глазах он читает правильно, и самостоятельно развязывает шнуровку корсета, в результате расслабленно выдыхая и прикрывая глаза на пару секунд.       — Для чего это вообще?       Спрашивает Сяо, и в ответ его только легонько щелкают по носу.       — Для красоты, глупый.       — Но ты…       Не договаривает, прячет глаза, когда архонт наконец ложится с краю и с искорками озорства смотрит на адепта, дожидаясь окончания фразы. Но когда вместо этого слышится что-то неразборчивое, он снова смеется, и от этих ярких смешинок в глазах, в ямочках на щеках и звонком голосе, тепло разливалось по телу.       Когда отголоски смеха и мыслей замолкают, тогда Венти наконец спрашивает:              — С какой бы истории ты хотел начать…?              Но в ответе не было нужды, — рассказ был уже начат.