Степанида

Колокольчики и кашка покорно склоняли свои мокрые от росы головы под тяжёлыми сапожищами тракториста Фёдора. Тот застыл у плетня, заворожённо уставившись на выплывавшую из тумана Степаниду. Раскачивался в её руке полный молока подойник, раскачивались под распахнутой стёганой курткой и тёмным рабочим халатом её полные груди. Фёдор сглотнул, обнаружив прилипшую к нижней губе цигарку, торопливо выплюнул её в примятую траву и, яростно жалея, что при нём нету мятного «Орбита», шагнул навстречу Степаниде. Та сурово взглянула на него из-под надвинутого на самые брови платка. Степанида была разведёнкой, получившей этот статус на днях, наконец расставшись со сгинувшим где-то в столицах непутёвым мужем. Об этом факте Фёдору по секрету сообщила почтальонша Фрося, ближайшая Степанидина подруга. Фёдор тешил себя надеждой, что Фрося понимает, какой он справный мужик, и потому, сама будучи обременённой семьёй и детьми, желает подруге простого бабьего счастья. У Степаниды же сын был только один — Гришка, оболтус лет семнадцати, сейчас обучавшийся в городском технаре и потому дома отсутствовавший. Впрочем, прикатывал он в родной село часто — на железяке, именуемой скутером, но сейчас его опять не было. Фёдор тихо надеялся на то, что осенью Гришку загребут в армию, и он перестанет мешать материной личной жизни. Каковую Фёдор был твёрдо намерен Степаниде обеспечить. Он молодецки подтянул поясной ремень и чуть ли не строевым шагом приблизился к Степаниде, пробормотав про себя: — Я телом в прахе истлеваю, умом громам повелеваю. Эта строчка из стиха какого-то сильно дореволюционного поэта ему ужасно нравилась и немало помогала в трудные минуты. — Чего? — оторопело спросила Степанида, остановившись. Дальше Фёдор, как потом самокритично себе признавался, сглупил. Свалял большущего дурака. Кем, очевидно, и являлся. Потому что вместо того, чтобы важно и торжественно повторить для Степаниды произнесённую цитату или хотя бы поздороваться по-человечески, а не типа «Разрешите вам впендюрить», он молча и быстро просунул обе руки под распахнутую куртку доярки. И аж вспотел от удовольствия, ощутив, как наполнились его пригоршни тугим и упругим. Но в следующую секунду он уже сидел на траве и ошалело отфыркивался: Степанида с размаху перевернула ему на голову свой подойник, пребольно стукнув по макушке жестяным краем. Теперь по его лицу струились настоящие молочные реки, заливаясь за ворот рубахи. — Мля, — простонал Фёдор, с тоскою глядя, как Степанида широкими шагами удаляется обратно к коровнику, горделиво неся пустой подойник. — Надо было хоть цветочков ей, что ли, нарвать… Залитые молоком колокольчики печально покивали в ответ.