Степанида

С той самой волшебной, клятой, дикой ночи, когда тракторист Фёдор за дояркой Степанидой на берег озерца отправился и подглядел, как снимает она немудрящую свою одежонку и бежит в лес, на него через плечо своё белое лукаво оборачиваясь, — так вот, с той ночи окончательно лишился Фёдор покоя. Мерещилось ему это даже наяву. Снова и снова видел он, как летит Степанида через редколесье, а овражки да прогалины будто сами под её длинные ноги стелются. И как неутомимо эти стройные ноги в резиновых сапогах каждую полянку меряют. И как опять оглядывается она, а на скуластом лице яркие синие глаза насмешливо блестят. И филин где-то в шумливых кронах ухает, ухает так, что мороз Фёдора вдоль спины продирает. Но только знает он, что должен Степаниду догнать. И тут — р-раз! — и исчезла Степанида, а вместо неё помчалась по лесу молодая лосиха, стройными ногами перебирая, высоко крепкий свой зад на бегу подбрасывая. Просыпался после таких снов Фёдор с очугуневшей головой, только и мог, что идти на кухню, шлёпая босыми пятками по выщербленным половицам, хватать чайник да глотать прямо из носика пахнущую хлоркой тёплую воду. К самой же Степаниде Фёдор теперь соваться не смел. Даже лёжку свою заветную, что напротив её дома в кустах обустроил, и ту покинул. Потому как понимал он: дано ему было лишь однажды за дивом дивным, чудом чудным подсмотреть, и никакие его пошлые да срамные мысли эдакого дива даже краем касаться не должны. Измаялся Фёдор, извёлся весь, схуднул даже, так что соседка его, бабка Груня, то в калитку в заборе к нему назойливо пролезала, то на дороге перестревала, чтобы всучить блюдо с блинами ли, оладушками румяными, заботливо прикрытое чистым рушником. И всё качала головой да приговаривала: — Жениться тебе, Федя, надоть. А то знаешь что намеднись Елена Малышева по телевизору-то говорила? Что чахнет мужик без бабьей-то ласки, скукоживается. Болеть начинает! Фёдор только вяло отмахивался, но оладушки брал. А толку-то с них? Так прошло недели три, и за это время Фёдор троих городских охотничков, ухарей несчастных понаехавших, на опушке заповедного леса встретил, чтобы зубы им пересчитать да участковым Михалычем пригрозить. Улепётывали как миленькие, невнятную брань да угрозы выкрикивая. Фёдор только усмехался. Пущай орут, дурни. Лицензии нету, а охотиться лезут. А ну как пульнёт такой дурак в Степаниду, лосихой её приметив? От мысли такой Фёдор немедля весь горячим потом покрывался и готов был в лесу каждую ночь торчать, чтобы Степаниду от беды злой оборонить, а представится снова случай — и увидеть. Только не приходила она боле в лес. И вот во время одного из своих дежурств задремал Фёдор на расстеленной куртке. Задремал, и примстилось ему, что снова гонится он по редколесью за лосихой — Степанидой, только уже не Фёдор он Ткачёв, мужик почти сорока лет от роду, в армии отслуживший, сельхозучилище закончивший бобыль, без малого двадцать лет в совхозе отработавший. А… лось. Самый настоящий лось. Корона тяжеленная рогов его голову украшает, в груди мохнатой, тёмно-бурой, сердце гулко и восторженно бухает. Потому как нагоняет он свою лосиху, а та будто нарочно — и ведь в самом деле нарочно! — замедляет свой яростный бег да мычит призывно. Затрубил тогда Фёдор от радости на весь лес, сообразив, что вот же она, его суженая Степанида! И что хочет она его с равной его собственному желанию силой. Протрубил он ещё раз и подлетел к Степаниде, тяжело боками поводившей, а бока те крутые аж взмокли от бега. «И чего, спрашивается, убегала, дурочка?» — хотел он сказать ласково, рысцой неловкой к ней подскакав. Но вместо человеческих слов снова негромкий мык из его горла вырвался. А Степанида повернулась к нему и положила длинную свою комолую голову ему на спину. Фёдор растаял весь, даже ноги у него задрожали от такой доверчивости. Всё, всё он Степаниде отдать был готов. Вот только взбрыкнула она вдруг задними ногами, будто оленуха какая, и игриво так к Фёдору задом повернулась. Взопрел тут он совсем, робко морду опустил, губами зашлёпал, принюхиваясь к запаху её острому, призывному. А потом обнял и наземь повалил. Что такое?! Не лосиха это уже была! Раскинувшись на влажной от росы траве, перед ним лежала красавица-доярка, столько времени голову ему морочившая, лежала во всей своей бабьей красе да силе. Груди полные круглятся, соски-ягоды вверх задорно торчат, ноги длинные в стороны разведены, а между ними ждёт его заветное место, темнеет влажно, ничем не скрытое. Взревел тут Фёдор не хуже лося-одинца и грохнулся на траву между длинных этих ног так, что коленки себе отшиб. Да ладно коленки — крыша у него и вовсе поехала. Забыл он всю любовную науку, какую прилежно по Интернетам изучал которую неделю, подхватил Степаниду под упругие прохладные ягодицы и насадил на себя, на торчавшую свою дубину — как по маслу вошёл. До того она была скользкой да горячей, страсть. Так что Фёдор напрочь обеспамятел, то вскидываясь, то снова приникая к Степаниде, к её крепким грудям, белой шее, назад истомно откинувшейся, да тёплым, как хлеб, плечам. Так скакали они до самого рассвета, пока солнышко лучами розовыми лесок не озарило. Глянул тогда Фёдор ошалело в счастливое Степанидино лицо с сияющими синими глазами да губами искусанными и едва не заплакал. Понял он наконец, что совсем его она, ему одному досталась. И что таких хмельных, диких, отчаянных ночей у них будет превеликое множество. Найдут они где встретиться, даже если Степанида откажется к нему в дом переехать: у озерца ли на опушке, на сеновале за плетнём или хоть в том же коровнике. И ещё втайне возмечтал Фёдор хоть на одну из таких ночей остаться всё-таки лосем.