Не в этот раз

— Я, конечно, не колода карт, но ты можешь разложить меня на столе, — смеётся Ваня, читая донат на экране. А Жожо стоит рядом, глядя на того, и улыбается ехидно. А Сергей то реально может, да и умело то как. Он сажает Ваню на столешницу и руками упирается в край, ограничивая попытки выбраться. Рукой от живота до подбородка ведёт, кончиками пальцев нежно цепляя. С усмешкой в глаза изумрудные смотрит. В глазах этих утонуть можно, они завораживают и дурманят. Они — контраст спелых гроздей винограда на ветвях, разрез спелого киви на натюрморте в галерее. — Серёг, борщ. — Мы с тобой блинчики готовим, а не борщ, если что. — У нас стрим всё ещё идёт. — Но мы же за кадром, нас не видно. — А если видно? Очень жаль, что фанаты не видят это неописуемо красивое, раскрасневшееся личико, и растрёпанные светлые волосы. — Я думаю, маленькие девочки наоборот от счастья пищать будут, увидев эту прекрасную картинку. — Заканчивай эту хуйню. Не смешно. — Так я и не шутил вовсе. Ты сам предложил разложить тебя на столе. — Я донат читал, сучка ты кудрявая. — Не суть. Предложил же. — Ещё какая суть. Дай спуститься. — Размечтался, — проговаривает Жожо и чмокает Ваню в уже красную от смущения щеку. — Фу, фу блять. — Ну чего у тебя такая реакция. — Пусти меня, кудря. — Не в этот раз. Кудрявый лезет пальцами под черный лонгслив поглаживая худую талию. Талия Вани- произведение искусства, по ней можно писать бесчисленное количество статуй в музее. Если бы девочки хоть мельком глянули на неё, то обзавидовались бы. Пешков проводит по напряжённому прессу, царапая кончиками отросших ногтей. Сердце Вани колотится как после километровой дистанции бега в марафоне. Он дышит загнанно и значительно громко сглатывает вязкую слюну, клонит голову к чужому плечу, утыкаясь носом в шерстяной свитер. — П-перест-ань. — Ты уверен? Тебе же нравится. — Нет, прекрати. — А твоё тело так не думает. Пешков чмокает Ваню в шею. Отчего тот морщится, чувствуя прохладную слюну на молочной коже. Возбуждение ударяет в низ живота, когда Сергей приподнимает чужой подбородок со своего плеча и целует. Оттягивает нижнюю губу, чуть прикусывая, а после зализывает в качестве извинений. Грубо толкает язык в рот старшего, постепенно сплетая в танце. Сергей настойчивый и бесцеремонный. Он отстраняется с грязным, пошлым звуком, облизывая  блестящие влажные губы от слюны. Ваня тянет дрожащую руку к кнопке выключения трансляции, пытается восстановить дыхание, чтобы сказать хоть что-то связной речью. Ведь стрим нужно заканчивать и поскорее, а то мало ли. Он заплетается и неровно дышит, проговаривая что-то вроде: — Чат, извините, пожалуйста, случились непредвиденные обстоятельства. Нужно закончить трансляцию. И жмёт кнопку завершения. — Непредвиденные обстоятельства, говоришь? — улыбаясь, проговаривает кудрявый. — А что ты бы предпочёл сказать? — Я собираюсь трахнуться с Серёжей, сори, чат, завершаю, — игриво приподнимая брови, проговаривает тот. — Ещё чего, — выдаёт Ваня и дует губы. — Да ладно тебе, ты ведь только за? — Борщишь. — Я знаю, — улыбаясь, бормочет парень. Сергей снова тянется к Ване, хватая за плечи. Приподнимает подбородок и касается пухлыми губами чувствительной молочной кожи на шее. Он целует мокро, прикусывая нежную кожицу, оставляя порозовевшие следы и получая протяжные вздохи. Стоны Вани — сливочное мороженое, тающее на языке в жаркую погоду. Глоток свежего воздуха в душном автобусе в час пик. Сережа готов слушать их на повторе вечность. Случайные вздохи на стримах — меньшее, что может выдать этот прекрасный ротик. Сейчас эти блаженные, протяжные гласные не сравняться даже с восьмым чудом света. Красиво настолько, что дурманит голову и заставляет давиться собственным дыханием. Ваня хватается за кудри, сжимая костлявыми пальцами у корней, с жаром шепча чужое имя.  Сергей касается черных штанов и тянет за края вверх черный лонгслив. Контраст молочной кожи и розовых сосков на теле парня — то самое восьмое чудо света. Возбуждение затапливает внутренности и горит червонным пламенем в глазах. Хочется расписать эту светлую кожу бесчисленным количеством отметин. Всё это — не меньше, чем безумие. Бессмертных матерится про себя, ведь Пешков отходит отпуская его невозможно красивую талию и скрывается в коридоре. Возвращается он с тюбиком лубриканта и белой тканью в руках. Чулки.