Беспокойник

В коридоре тихо, даже стук шагов не нарушает этой давящей, обволакивающей тишины. Где-то под потолком мигает лампа, стрекоча как кузнечик, а мимо, пошатываясь, плывут выкрашенные в грязный кремовый цвет стены участка. У Антона голова гудит от этого желтоватого света, какой бывает только в душном помещении любого госучреждения. Одновременно хочется и покурить, и воздухом подышать, но для этого ему пришлось бы наверняка разорваться, так что остаётся только неуверенно шаркать дальше в сторону допросной. В участке редко стоит такое безмолвие, обычно всюду снуют стажёры с бумажками, толпу которых разбавляют бывалые менты в своих не проветриваемых никогда кабинетах. Особенно в праздники шум стоит небывалый, а от камер за пятьсот километров слышно чей-нибудь храп и маты. Рядом с допросной комнатой его тоже никто не ждёт, удивительно, потому что в таких случаях Поз хотя бы изредка передаёт ему свеженьких подозреваемых прямиком из рук в руки вместе с делом, но сегодня шумная рация молчит почти полчаса, так что Антону самому приходится со всем этим разбираться. Дверь тяжёлая. Может, она всегда такой была, а может, Антон действительно из сил уже совсем выбился, где это видано, чтоб милиционер питался одним куревом и весил всего-то с какую-нибудь хорошую овчарку. В комнате сразу бросается в глаза наконец-то белый свет от единственной лампы с торчащими проводами, а прямиком под ней каштановая шевелюра, которая ловит какие-то мелкие отблески от металлического стола. Антон с едва подавляемым тяжёлым вздохом делает ещё несколько шагов к стулу — приходится его поднять в воздух и отставить от стола, а то он бы наверняка по полу проехался с раздражающим скрипом. Этого легче избежать. Пока он проворачивает все эти телодвижения, чужая голова не сдвигается ни на миллиметр, но стоит ему наконец усесться и заглянуть в лицо напротив, как тонкие губы привычно медленно расползаются в стороны в кривой полунадменной улыбке. Хочется спросить: «Опять ты?», но Антон понимает, что это глупо и непрофессионально, что он следователь, а не укоряющая мамочка, поэтому молчит, едва заметно поджимая губы. Чужие тоже не издают ни звука, но вот глаза… Антон смотрит в них — хотя зарекался тысячу раз — и снова убеждается в том, что этот человек способен ненавидеть его одними своими глазами. Одними глазами одновременно и нагло насмехаться, и источать яд, пробивающийся прямо под кожу. У него в радужке плещется океан, отражающий в себе чистое небо, но в этом океане вся рыба передохла, а если Антон хотя бы единожды вдохнёт пары́ кристально чистой воды, они мгновенно осядут в лёгких и заставят его задохнуться. — С чего мы сегодня начнём? — он забывает откашляться, и оттого слова звучат совсем хрипло и слишком громко, тут же отскакивая от пустых стен комнаты. — С мента позорного? С мусора? Или с продажной псины? — Я сегодня не в настроении, чтоб здороваться, — ждать ответа долго не приходится. Антон почти вздрагивает. Кажется, что он не слышал этого голоса страшно давно, но это было бы ложью, с этим человеком он видится гораздо чаще, чем было бы безвредно для организма. Сложно не чувствовать, как чужой яд его отравляет, течёт по венам, заползая прямиком в мозг. — Хорошо, — оторвать взгляд сейчас было бы равноценно проигрышу, безвозвратному и жалкому, поэтому Антон, внутренне содрогаясь, почти не моргая, смотрит, ведёт по лицу, по ровной бледной коже, по едва приоткрытым губам, по крупным родинкам, образующим на щеке своё неведомое созвездие. Глаза наглые, яркие, блестят как сапфиры со дна моря из-под волнистой крупной пряди, спадающей на лицо. Антон каждый раз обещает не попадать в этот капкан, но каждый раз сдаётся, путаясь взглядом в водопаде тёмных волос, едва доросших до плеч. — Тогда поговорим об убийстве Руслана Викторовича Белого тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения. Пошёл нахуй. Это он читает в голубых глазах. Ему не привыкать. Антон бежит дальше по изящным запястьям, перехваченным металлическими наручниками, по рукавам кожанки, из-под которой смело выглядывает подзаношенная футболка с эмблемой Продиджи, по острым плечам, которые собеседник коротко вздергивает вверх. — Тоже как-то не хочется, — и снова ухмылка — довольная, едкая. — Арс. — Товарищ, следователь, — будто нарочито лениво растягивает он слова. — Загляните в дело, подсмотрите там, как меня зовут, будьте добры. — Арсений. У него нет дела при себе, оно Антону и не нужно. — Уже лучше, — перебивает снова и, сука, смотрит победно, сужает глаза и едва заметно ведёт острым подбородком в сторону. Антон не позволяет ни одному мускулу на своём лице дрогнуть хоть на миллисекунду, это сразу смерть, неминуемая, токсичная, Арсений, ощетинившись, за мгновение проткнёт его своими острыми иголками, метнётся, вцепится зубами в глотку и на клочья разорвёт, а потом обязательно с тёплой артерии напьётся его крови и будет сыто, довольно улыбаться, облизывая тощие пальцы. Даже сейчас он держит его в своих руках, давит на горло и опасно, как удав, качается из стороны в сторону, а его волосы — послушные змеи-приспешницы — оплетаются своими локонами вокруг тонкой шеи. Антон не знает, почему потакает ему, почему позволяет открывать рот, лишний раз оголяя ровные белые зубы с едва выделяющимися клыками. Арсений не животное, он такой же человек, как и сам Антон. Человек, который, как и все, хочет есть, пить, жить в конце концов. С одним лишь исключением — жизнь Арсения неизменно топчется рядом с чужими смертями. — Зачем ты его убил? — голос у Антона твёрдый, чёткий. Он отодвигается от стола, словно давая Арсению чуть больше свободного пространства, но смотрит в упор. А тому плевать, он сидит всё так же неподвижно, улыбается, как дерзкая птица, которая может в любое мгновение взмахнуть огромными огненными крыльями и исчезнуть, пронесясь сквозь стену. — Я его не убивал. — Конечно. Грёбаная бандитская полуулыбка. Приходится незаметно вытереть вспотевшие ладони о собственные брючины. — Люди умирают, Антон, это нормально, — сколько в нём фальши, сколько вранья, оно сочится из пор в тонкой коже, через край переливается, стоит потрескавшимся губам хоть на мгновенье распахнуться. На Антоне нет наручников, однако ж его руки всё равно крепко сковывает раздражение. Сколько ни бейся о стену, она в ответ только отталкивает, колет осколками голубого льда, обжигает яркой злобой и душит запахом — не кожи, не волос — человека. Антон как поисковая ищейка чует Арсения из соседней комнаты, с другого конца города, как под гипнозом тянется к длинным тёмным прядям, а память — услужливая сука — подбрасывает картины того, как его собственные пальцы — не по уставу унизанные кольцами — зарываются в чужие шёлковые волосы, как накручиваются пряди на кулак, как запрокидывается бедовая голова и режет до крови своей бессовестной улыбкой. — Прекращай эту клоунаду. Есть улики, свидетели… — Нихера. Это всё твой тупой блеф. — Не веришь? — Антон вскидывает брови, а лицо напротив — в точности маска какая — не оживает ни на секунду. Хитрый прищур, злость, Арсений — дикий ветер, ощутимо скользит сквозь пальцев, а сожмёшь кулак — исчезнет. — Нет, — задорно и насмешливо. Для него это обычный вторник. Для Антона тоже, но сегодня всё как-то иначе, кто-то дёргает не так за невидимую тонкую нить, и в голове появляется новое чувство — неясное и необъяснимое. Арсения всегда хочется вывести на чистую воду, но именно сегодня Антон вдруг осознаёт, насколько он одновременно и близко, и далеко от всего этого. Запугивать не его дело, это он оставляет юному бандиту перед собой, который вообще-то здесь ни разу не угрожал, не ругался, только хамил и отмахивался, что с него взять. Антон не слепой, и не дурак, ему давно стало понятно, что Арсения не сломить так просто, что это он сам скорей ходит по тонкому краю и не знает стоит ли того этот прыжок в бесконечную бездну. — Арсений, признайся в том, что сделал. Смеётся. Нет в этом человеке человечности. — В двенадцать спиздил шоколадку в магазине. — Арсений! Это он? Антон? Кричит и бьёт рукой по столу? Нависает сверху и мечется взглядом по чужому лицу? — Я пытаюсь тебе помочь! Почему ты не хочешь этого понять? Думаешь, я не знаю, как хреново тебе живётся? Думаешь, не знаю, что с малолетства в этом дерьме возишься. Не знаю, что жизнь, блять, мясорубка?! — Это для меня она мясорубка, — даром, что Антон выше ростом, даром, что Арсений к столу прикован, он одним тоном, одним взглядом Антона тугой верёвкой привязывает за шею к месту. — А тебя она целиком проглотит. И не подавится. Больно. Стул жёсткий, впивается металлической спинкой под лопатки, но Антон спины не сгибает. Больно выпустить из рук трос, за который с другой стороны держится человек, ещё больнее, когда трос выпускаешь не ты. Антон не удивлён, крики, неумелые угрозы, всё это блажь, которую он себе почему-то позволяет рядом с Арсением, а тот раз за разом возвращает его к исходной точке, словно говоря, что кто-то сам может из говна выкарабкаться, что не всем можно помочь. Но Антону все и не нужны. — Свободен. А напротив удивляются как в первый раз. — Что ты смотришь? — Антон устало трёт виски. — Ты прав, у нас на тебя ничего нет, так что можешь валить на все четыре стороны. Арсений умеет, но не улыбается красиво, комнате для допросов достаются только кривые тонкие изгибы его рта и острозубый оскал. Он липко ползёт взглядом по хмурым бровям Антона, разглядывает пухлые губы и единожды хлопает длиннющими ресницами, а потом вдруг ставит локти на стол и одними хитрыми глазами указывает на наручники. У Антона сердце ухает вниз и заходится где-то в животе, но он виду не подаёт, только поднимается, согласно кивая, и тянется к Арсению с ключом. Слишком близко. Чтобы не смотреть в глаза он упорно утыкается взглядом в макушку, но там волосы, волнистые — он знает. Мягкие — он помнит. Попытки не касаться голой кожи увенчаться успехом не могут, кажется, с самого начала, Антон проваливает свою миссию с треском, когда понимает, что заменил наручники своими пальцами и держит цепко, не выпуская запястья, а у Арсения всё улыбочки, замысловатые игры и ребусы в шеренгу строятся друг за другом. Голубые глаза продолжают разглядывать его без малейшего напряжения, Антон их, кажется, даже не замечает, пока в голове скользит мысль о том, что вечность они так не пробудут ни за что, а дурацкое время, к сожалению или к счастью, не имеет обыкновения замирать. — Уходи. — Благодарю, товарищ А. А. Шастун, — и это тягучее, насмешливое «А. А.» бьёт его под дых так, что заставляет уронить собственные руки, чтоб они безвольно болтались по швам. Он должен был его проводить, но за дверной щелью в последний раз мелькают густые локоны, да чужой запах тяжело взгромождается на широкие плечи, так что Антон даже распрямить их больше не может, чтоб встряхнуться. Сбросить с себя присутствие Арса никогда толком не получается. В дверь просовывается блестящая лысина Поза. — Шаст, ты чего тут один тусуешься? — он кажется оживлённым, даже непонятно, где пропадал всё это время, раз к концу рабочего дня такой не варёный и как будто бы почти собранный. — Да, допрашивал вот, — он не признаётся сразу, что толку нет от допросов Арсения, что тот не расколется никогда, что никогда не попросит адвоката и рта не откроет в присутствии кого-то кроме Антона. О последнем, правда, Дима и так знает, но почему-то всё равно каждый раз смотрит на Антона как-то слишком странно, когда тот просит его выйти из допросной, чтоб побеседовать с Арсением с глазу на глаз. Ещё глупее было бы признавать «сердцем чую, братан, он не убивал» за человеческий аргумент. Поэтому Антон молчит, только нехотя ведёт рукой, мол, дело гиблое, что там у тебя. Об Арсении они не говорят.