Беспокойник

Он со стуком сталкивается с чужим лбом. Толчок. Холодные руки остервенело дерут шею, хватаясь прямо за горло.   Можно было бы сказать, что Арсений стонет, но это было бы правдой лишь отчасти. Он кричит, громко и надрывно, проезжаясь возбуждёнными сосками по грубой простыне. Перекручивается весь, извивается и впивается ногтями в нависающие сверху широченные плечи. — Быстрее…   Антон затыкает его, впечатываясь губами в загривок, тут же влажно проходясь языком по седьмому шейному, чтоб незамедлительно взять в зубы, втягивая кожу. Толкается с хлюпом внутрь, рвано, быстро, пытаясь хоть на мгновение зафиксировать вспотевшими ладонями чужие бока. Ведёт по талии резко, а та гнётся в ответ, подобно непослушной волне уходит из-под пальцев, подставляя под уверенные руки маленькие ямочки на пояснице. Антон сгибается снова, неосознанно сбивая темп, и прижимается к спине языком, чтоб собрать солёную испарину, вцепиться зубами крепче в чувствительную кожу. Арсению нравится, он не всхлипывает — воет на одной ноте и отчаянно толкается назад округлыми бёдрами, чтобы глубже, сильнее, больше.   Крышу не срывает лишь потому, что её у них давно уже нет и в помине, Антон всем телом вжимается в вертлявую фигурку под собой, у него нет времени на то, чтобы любоваться тем, как его собственный член на мгновение выскальзывает из Арсения, чтоб через секунду снова с пошлым хлюпом смазки исчезнуть в стремительно краснеющем растраханном отверстии.   Запах повсюду. Антон не просто тонет в нём, он, кажется, сам на молекулы распадается, на атомы, и растворяется в горячем дрожащем воздухе. Арсения много, он руками хватается за простыни, мнёт в пальцах, тут же крутит собственный сосок и сам сладко хнычет от этого, заводит руку назад и ближе-ближе вжимает в себя, задевает острыми ногтями чужие рёбра, отчего Антон стонет, зная, что там вся кожа на груди уже испещрена алыми полосами. Арсений двигается во всех направлениях, его усыпанные родинками плечи вырываются из-под губ Антона, стоит тому лишь на мгновение уткнуться носом в шею, лопатки скользят прочь, острые, рельефные, словно он прячет под полупрозрачной кожей от Антоновских рук чувствительные птичьи крылья.   Но вместе с тем Арсений боками жмётся к ладоням так плотно, что кажется опасным проткнуть кожу узловатыми пальцами. Он нечеловечески как-то изгибает поясницу, чтоб поближе прижаться животом, когда Антон ведёт вниз к члену. Толкается рывками и назад, принимая его до самого конца, и вперёд, чтобы горячий член в руке Антона — так правильно туда помещающийся — пульсировал и влажно шлёпался о кожу.   Внутри туго и жарко настолько, что Антон себя теряет, расплавляется полностью. Хочется перетрогать чужое тело во всех местах одновременно, дрочить Арсению с оттяжкой в такт собственным толчкам, мять талию, вылизывать снова и снова каждую родинку, чтоб вся спина блестела в пробивающемся сквозь шторы свете. Хочется зубами оставить на его мягких бёдрах столько следов, что он не сможет после притворяться, что ничего не было. Имя своё поцелуями вывести на упругих ягодицах, а рядом его, потому что после всего Арсений и своего имени не вспомнит — голос уже сорвал, сипит и дышит ртом так громко, что Антон это не ушами слышит, а всем своим телом вибрацию ловит.   Антон носом утыкается в макушку, ускоряется и чувствует под пальцами обжигающую пульсирующую кровь в артерии на неестественно изогнутой шее. — Ударь меня, — он слышит это как со дна моря, потому что в ушах шум, крик и стук сосудов. Арсений голову запрокидывает на плечо, толкает его назад и садится спиной к нему на член прямо до основания. У него губы пылают оттого, что он в них своими клыками впивается, что есть силы, и рвёт на ошмётки, у него на лице засохшие дорожки слёз и крупные капли путающиеся в чёрной чаще ресниц, у него брови сведены, изломаны до боли и глаза колдовские смотрят Антону в душу. — Ударь, я заслужил. — Нет.   Он не выпускает из рук, вжимает в себя, что есть мочи, обнимая поперёк груди, и сам плачет, кажется. Антон не может не видеть, как по чужой, покрытой болезненным румянцем щеке размазываются его собственные вязкие слёзы, пусть даже перед глазами и стоит почти белая колючая пелена.   Пускай Арсений рвётся, кусает его до боли, кричит свои оскорбления, чтоб обозлить, выбесить, Антон только сильнее держит рядом с собой, ловит слезы губами, сцеловывает их и… — Ёб твою мать, как я люблю твои волосы, — на последнем издыхании.   Арсений громко всхлипывает, падает, впечатываясь в него спиной, а в ладонь ударяет жёстким напором горяченная вязкая струя. Антон кончает вместе с ним, в беспамятстве водя губами по чужому влажному виску, сперма попадает на прогнувшуюся поясницу, на ладные бёдра и размазывается молочными разводами. Его пальцы держат тёмные прядки так крепко, что натянувшаяся кожа головы почти болит, а волосы Арса всё равно волнистые, непослушные, от влаги ложатся на высокий лоб и на острые скулы ровными кольцами. Они будто живые, могли бы уползать подобно змеям прочь, но они обвиваются вокруг запястий Антона, позволяя ему носом втягивать сильный человеческий запах. Арсений не пахнет цветами, фруктами или чаем, не пахнет старым Чапманом, который каждый раз пачками ворует у Антона из кармана, не пахнет лесом, солнцем, пылью, нет, он пахнет Арсом. Колючим, едким, израненным человеком, у которого всё тело испещрено кровоточащими ранами, потому что жизнь его раз за разом швыряет со всего размаху на острые скалы недоброй участи, человеком, который рыдает оттого, что знает, что заслуживает быть наказанным, человеком, который не может поверить в то, что можно полюбить даже хотя бы одну маленькую его частицу.   Секунда. Две. Арсений млеет ещё, содрогается всем телом в его крепких объятиях, но это ненадолго, Антон по опыту знает, что стоит ему сейчас шевельнуться хоть на миллиметр, и Арс спугнанным с насиженного места котом рванётся прочь. — Ты б ещё внутрь кончил, как это всё теперь оттирать? — тонкие руки отпихивают его от себя, вероломно отлучают от влажно поблескивающих плеч, от волос, по которым Антон в наслаждении водит острым носом.   Арсений смотрит осуждающе, морщится, собирая пальцами белые капли с собственного бедра. — Ты же знаешь, что у меня есть душ вообще-то.   Антон тянет время. Совершенно бессовестно и, не скрываясь, потому что по тёмно-синим в ночном свете глазам и так видно, что Арсений не дурак — всё без него понял. Будь его воля, Антон знает наверняка, он бы не дал ему даже в этом маленьком деле победить, сбежал бы так, без душа, чтоб ни одного своего драгоценного мгновения не потратить, оставаясь в квартире.   Арсений молча поднимается на ноги и спрыгивает с кровати, игнорируя и свою, и Антонову наготу. Стесняться ему нечего, пусть он и знает, что до двери в ванную его плавно покачивающиеся на каждом шаге бёдра провожает замутнённый взгляд. Теперь уже не до него.   Мир возвращает себе обратно обыкновенно приглушённые краски, только когда Антона выдёргивает из тягучей неги шум воды из ванной. Капли громко разбиваются о кафельную плитку на стенах, впечатываются в ещё разгорячённую чужую кожу, игриво скатываясь по спине вниз к ложбинке между ягодиц.   Дверь Арсений не закрывает никогда. Первые разы Антону это грело душу, потому что в голову приходили мысли о том, что ему доверяют настолько вот сильно, но со временем реальность померкла. Стало понятно, что Арсению просто плевать. Потому что люди, которые переполнены к партнёру доверием, сомневаются в своём решении уйти, когда их уговаривают остаться, не сбегают прочь за мгновение, будто только редкой ночью пару часов можно жить самим собой, а потом обратно в город, обратно бежать и прятаться, дерзко смеяться, курить и всех вокруг ненавидеть. Арсений никогда не сомневается. И никогда не остаётся. — Ты красивый, — Антон усаживается прям так на холодный пол рядом с чугунным бортиком ванны, укладываясь на него щекой. По носу бьют маленькие капли отлетающие от душа, бьющего тонкими струями. Одеваться Антон не стал, и будь его воля, закурил бы прям сейчас незамедлительно, чтоб в клубах дыма вся голова целиком потерялась, но дома курить запрещено, об этом гласит его собственное правило, которое он себе выписал карандашом на помятом листке и прикрепил на булавку над лакированным комодом, пыльная поверхность которого для красоты укрыта вязаной салфеткой. От прошлых хозяев осталась.   Арсений смотрит на него мельком с каким-то необидным отторжением, Антон привык к этому взгляду, его так каждый раз «благодарят» за комплименты. Любой на его месте уже давно бросил бы это дело, а может и нет, но он не может. У него набатом в голове мысли стучат и даже в слова не успевает сформироваться окончательно, хочется притянуть к себе и в губы шептать всё, бессвязно и глупо, но зато честно и искренне. Арсений бы его не понял, наверняка. Как будто бы во всех других случаях он его отлично понимает.  — Оставайся, Арс. — Либо зови меня моим именем, либо рот не открывай, — он нарочно не поворачивается лицом, чтоб на Антона летело как можно больше прохладных капель. — Я — Арсений. — Нет, ты Арс, — тягучее «а» полустоном срывается с пухлых губ и «р» катается на языке, лаская нёбо. — Выспишься хоть раз в жизни. Оставайся. — Нет.   Странно, что не матом. Антону хочется устало прикрыть глаза, но это значило бы только одно — лишить себя возможности смотреть на Арсения, который совсем не пытаясь в эротику, трёт под струёй воды узкую коленку, сгорбившись на бортике.   Антон поднимается, пол скользкий, а с его неуклюжестью сразу появляется миллион шансов раскроить себе череп о чугун ванны, он бы и не против, боится только, что Арсения обвинят в убийстве и посадят, поэтому добросовестно держится за батарею и за раковину двумя руками. Встав, тянется к нему, наклоняясь, смочив руку скребёт ногтями по пояснице, чтоб домыть то, до чего он не достал в спешке.   Пожалуй, в такие редкие спокойные моменты, когда Арсений, хоть и озлобленный в своей обычной манере, но всё-таки слегка расслабленный после секса не сопротивляется, Антон обычно и пытается к нему приласкаться. Чтоб незаметно, осторожно, тихо. Обнять за плечи, поцеловать коротко в загривок, пока сам Арс занят чем-то своим. А потом перейти будто ненароком с шеи на щеку, приблизиться, плавно чмокнуть в приплюснутый кончик носа и… — Я предупреждал. В губы не смей. Антон отстраняется. Он, увы, не удивлён. — Хочешь голову помыть? Там шампунь где-то валяется. — Хватит пытаться меня задержать, — усеянное мелкими капельками воды лицо кривится. — Я всё равно не останусь.   План Антона был не столько в том, чтоб не дать ему уйти поскорее, сколько крылся в желании помассировать Арсу голову, пройтись пальцами по коже, разделяя мыльные прядки, расчесать их осторожно. — И у тебя нет фена.   Антон не контролирует своё сердце, когда тому хочется в пятки провалиться после того, как он представляет Арсения — домашнего, в халате, с феном в руках, и то, как он бережно сушит свои волосы после душа. Это всё вряд ли возможно в реальной жизни.   Тёплое полотенце ложится на острые плечи, и Антон честно пытается их осторожно растереть после холодной воды, но Арс выскальзывает из его ненастойчивых объятий и, сверкая влажной от прозрачных капель задницей, шагает к комнате, чтоб собрать с пола свою одежду.   Коленки торчат, джинсы драные, но там такие дырки крупные, что Антон не может с уверенностью сказать, заводские ли они, или Арсений просто где-то разодрал себе штаны в неравном бою с асфальтом. Это было бы неудивительно, потому что Антон даже представить не может, сколько раз этого модника просили в приказной манере пояснить за шмот в тёмной подворотне. Синяков у него под рёбрами немало. Его засосов, правда, больше.   В груди где-то глубоко ещё теплится надежда на то, что вот сейчас Арс обернётся, посмотрит в глаза хитро, как он один только и умеет, а потом вернётся в кровать, в объятия, но в собственной голове Антон не может себе такого представить. Таким Арсений может быть разве что где-нибудь в далёкой мечте, да и не совсем настойчивой, потому что и обычным он Антону тоже дорог, иголками своими протыкает его сердце, пускает кровь и пачкает в ней свои руки, чтоб потом переплести с ним пальцы. На него невозможно злиться и обижаться за то, что он сбегает, Антон и сам понимает, что Арса нельзя обвинить за его природу, нельзя требовать от человека раскрыться ещё сильнее в тот же миг, когда он отчаянно прячет больные слёзы на твоём плече. — Даже не попрощаешься? — Антон облокачивается голым плечом о дверной косяк, наблюдая за тем, как Арс отточенным движением забрасывает на спину старый, потрёпанный рюкзак. — Проветри тут, — оборачивается. Глаза ясные-ясные, прозрачные почти, смотрят непривычно открыто, а не исподлобья как обычно. — И оденься уже, а то простудишься ещё.   Мягкая, обитая каким-то драным дермантином дверь захлопывается с металлическим лязгом замка. С лестничной клетки успевает принестись сквозняк, так что Антон непроизвольно передёргивает плечами и, доползая медленным шагом до кровати, валится прям поверх скомканного одеяла спиной, раскидывая руки и ноги звёздочкой. Будильник в темноте упорно наставляет свои стрелки-копья на четыре пятнадцать, неумолимо приближая утро,  отрывной календарь на кухне говорит о том, что восход будет ровно через двадцать одну минуту.   Холодно и с закрытыми окнами — летом батареи не греют. С Арсением они должны встретиться через некоторое время в участке, чтоб не нарушать давно установившуюся традицию, а пока тот шагает неровным шагом по свежей аллее под окнами, Антон забирается под одеяло. Проветривать он, конечно же, не будет.