Беспокойник

— В первый раз ты в участке не за свои грешки? — Антон перекладывает ещё один документ в стопку с подписанными.   Работа сегодня идёт совсем медленно, но не сказать, что Антон не знает этому причины, она очень даже явная — сидит на краю его стола и болтает одной ногой. — Может займёмся чем-нибудь не скучным? — Арсений нарочно выделяет это «не», скорчив усталое выражение лица и закатив глаза. — Знаю я твоё «не скучно», — Антон тычет его шариковой ручкой в бок, чтоб слез на пол и не расшатывал и так хлипкие ножки стола. — Нет уж, я при исполнении.   Арс ожидаемо слезать не собирается, только опирается на локоть, ещё больше разваливаясь по столу и принимается таскать из папки бумажки по одной, чтоб посмотреть, что он там пишет.   С утра Антон впервые пропускает будильник, не просто вырубая надоедливый треск, а по-настоящему не расслышав его. Открывает глаза, только когда чувствует, как бессовестные холодные ручищи лезут к нему под футболку. — Замёрз, что ли? — слова можно разобрать с большим трудом, потому что спросонья Антон чувствует себя человеком ещё меньше, чем после целого рабочего дня.   Арсений в ответ только ложится вплотную и утыкается носом в шею, от этого весь сон как рукой снимает. Привыкнуть к его нападкам с нежностью непросто. Сложно. Антон бы даже сказал — невозможно, потому что он всё ещё напрягается каждый раз, но старается не подавать виду, чтоб тот не прекращал. Какая-то старая, потаённая дверца вдруг мелькает перед Антоном от нового луча света. У тёмных шипов внутри белая сердцевина.   Сидя на табуретке, поджав ноги под себя, Арсений действительно ругает его за приторный чай, который Антон смело заедает шоколадкой, но ругает не особо настойчиво, потому что в сладкие губы целоваться, оказывается, вдвойне приятнее. Когда Антон берёт в руки свой портфель и поворачивает замок, голос из-за спины просится с ним.   Провести Арсения через турникет в проходной совсем не сложно, тревожат они только сонного охранника и то, потому что тот отвлекается от сканворда, чтобы попросить Антона не проворачивать по два раза металлическую перекладину, якобы по секрету сообщая, что она уже и так на ладан дышит. Арсений шипит на ухо, что её всё равно поменяют только лет через двадцать, на что Антон, не сдержавшись, хмыкает, тут же ловя удивлённый взгляд кого-то из проходящих мимо коллег.   В участке сегодня шумновато, так что они, преисполнившись своего ребячества, запираются в кабинете Антона, но несмотря на то, что Арсений, похоже оказывается уже готов поразвлечься чем-нибудь, следователь Шастун действительно добросовестно принимается приканчивать последнюю партию отчётов. Всё сегодня идёт как-то наперекосяк, он то печать не там ставит, то в письме путает слова местами, и всё валится из рук, а Арсений ещё ни капли не помогает. Вертится рядом, предлагает покидать что-нибудь из окна и качается на стуле напротив. — Ты думал мы тут каждый день по убийству раскрываем? — Антон подпирает щёку рукой. — Не то чтобы, но хотя бы не отчёты. Не зря я не пошёл в милицию, — откликается Арс, откидываясь на спинку кресла, так, что наэлектризованные волосы расползаются по кожаной обивке во все стороны. — А ты собирался? — Не надо делать такое изумлённое лицо, — ворчат в ответ. — Я был бы тем, кого крышует какая-нибудь крутая банда, грёб бы деньги лопатой. — Это вряд ли, — усмехается Антон. — Служи ты в милиции, первый бы под пули бросался, я тебя знаю.   Никто с ним не спорит. За окном расцветает настоящее лето, благо, что близится жаркий июль, а птицы щебечут какие-то свои весёлые песни, не переставая. Даже воздух колеблется едва заметно, а всё равно душно — даже открытые нараспашку форточки уже не спасают.   Когда Антон тихонечко разговаривает с Арсом при коллегах, те почему-то вопреки своему обыкновению — игнорировать всё внешнее — подолгу на него смотрят. Он даже спиной чует их взгляды, даже через полупрозрачную, мутную дверь замечает, как они оборачиваются. Охранник ни разу ни слова не говорит, пока Антон с милой улыбкой проводит к ним мимо грязной будки постороннего.   Но, что бы ни творилось вокруг, Антон не сбавляет громкости голоса, не перестаёт оборачиваться на Арсения, чтоб со смехом уткнуться ему в плечо, когда он отмочит какой-нибудь новый прикол или прошепчет на ухо один из своих сумасшедших каламбуров. Потому что никому не видно, но Антон-то ловит на себе чужой взгляд, чувствует родной запах, с каждым днём въедаюшийся под кожу всё сильнее, зарывается пальцами в мягкие волосы, плавно массируя и смеясь над тем, как Арсений делает вид, что еле терпит его махинации, а сам на деле чуть ли глаза не закатывает.   Поза они встречают в длинном коридоре на выходе, когда Арс, изнывающий уже от того, что ему хочется на свежий воздух, наконец под вечер радостно двигает на улицу, утягивая Антона за собой.   Через открытое окно прорывается аромат свежих пирожков с картошкой и укропом, которые распаковывают в стоящем поблизости ларьке. Где-то под крышей поучительно произносит своё «кар» старая ворона, свившая там из палочек кособокое гнездо. Со стороны шоссе слышится шум колёс редких автомобилей, под ботинками людей шуршит асфальт, а за высокой многоэтажкой открывается вид на широченный грязный пустырь, где чумазые дети возятся в ещё не засохшей до конца, липкой луже, изредка поднимая глаза в небо, чтоб кинуть быстрый взгляд на крикливых чаек, заслоняющих своими крыльями уползающее за горизонт солнце.   Поравнявшись с Димой и поймав его почему-то настороженный взгляд, Антон наконец выпускает Арсеньевские пальцы, замирая.   Он любит добавлять «почему-то» к каждому слову, к каждой мысли о том, как все вокруг реагируют на них двоих. Хотя прекрасно знает, почему. — Он не под следствием, если что, просто зашёл ко мне, — кивает Антон.   Свой голос кажется каким-то неродным совсем, хотя наверное он так и звучит, когда ты слышишь его по-настоящему. — Кто?   Дима тоже останавливается. — Арсений.   Антон неосознанно сжимает зубы, потому что что-то неумолимо подкатывает к горлу. Втягивает носом воздух, наполненный запахом травы, пыли и солнца. — Какой Арсений? — встревоженный взгляд карих глаз, сведённые брови.   Антон протягивает ладонь к Арсу, а тот — совсем ручной, шагает ближе, ластится. Мягкие каштановые пряди — лёгкие, невесомые почти — касаются руки, Антон с улыбкой гладит по голове.   Взгляд на Диму перевести тяжелее, его словно нитями тянет обратно в другую сторону, чтоб не отрывался от голубых омутов, тонул дальше. — Шаст, всё в порядке? Ты как?   Всё в порядке. Антон прижимает руку к себе. Он не заходит в ванную одновременно с Арсением, а перед зеркалом зажмуривает глаза. Он смотрит вверх, когда обходит лужи, отражающие его одинокие ботинки. Антон знает, что охранник на вахте видит, как он проходит мимо, а потом зачем-то по второму разу проворачивает турникет. Антон знает, что его пожилая соседка уже почти два года наблюдает, как он иногда открывает входную дверь, смотрит с улыбкой на лестничную клетку и закрывает за собой на замок. Знает, что коллеги смотрят на то, как он периодически поворачивает голову в сторону и улыбается сам себе. Антон знает, что стоит в коридоре с Димой один.

***

В коридоре тихо, даже стук шагов не нарушает этого приятного безмолвия. Где-то под потолком мигает лампа, стрекоча как кузнечик, а мимо твёрдой линией убегают назад выкрашенные в грязный кремовый цвет стены участка.   Предновогодним вечером никто не хочет оставаться на рабочем месте, да и сам Антон, уже дежуря последний час, нет-нет, да и поглядывая одним глазком на дверь. К нему в гости мама приехала из Воронежа, наверняка строгает сейчас на новогодний стол оливье и перекладывает мандарины. Антон довольно жмурится. Вкуснотища… Аж слюнки текут.   Он не замечает, как открывает дверь в допросную комнату и тут же упирается взглядом в Димину спину, по-праздничному затянутую в белую рубашку. — Что тут у нас? — интересуется бодро, и ему на руки тут же падает тонкая папка с номером, выведенным аккуратным почерком. Он, не глядя, проходит мимо Поза к противоположному краю стола, в пол уха слушая громкое: «В молчанку играть будем?!» и отодвигает стул. — Так точно. Антон резко вздрагивает и оборачивается на голос с такой скоростью, что чуть не задевает угол стола. На него смотрят две пары глаз. Карие — Димкины и голубые, кристально чистые, хитро и нагло выглядывающие из-под тёмной пряди, упавшей на лоб. — Арсений Попов восемьдесят второго года рождения, — кивает на задержанного Дима. — По подозрению в соучастии… Ты там сам прочитаешь короче, — машет рукой. — Молчит, гондон.   Антон даже кончиками подрагивающих пальцев чувствует, как сердце беспокойно пускается в пляс. Он делает шаг. Один. Второй. Наклоняется, и его как ударной волной сбивает с ног дерзкий запах чужой кожи. Арсений ухмыляется порочно, скалится, как беспризорный пёс, которого заковали в ненавистный ошейник, если б ядом умел плеваться, у Антона бы уже давно осыпалось пеплом лицо. — Молчишь, значит?   Это правильно. Ухмылка ухмылке на равных, низкий голос с грубым вопросом и в противовес ему внезапно до боли мягкое прикосновение к волосам. Антон нежит их в пальцах, в секунду распутывая пряди, как будто бы делал это всю жизнь на протяжении долгих лет. Ответом ему — растерянное выражение на чужом лице, слегка приоткрывшиеся губы, удивление и ядрёная смесь стольких эмоций, что в почти прозрачных глазах немедленно расплёскиваются ярким светом тысячи взрывов. — Меня зовут Антон, — он быстрым движением убирает руки за спину. — Будем знакомиться. Арс.   На знакомых губах расползается родная улыбка.