Беспокойник

Плеер, который он последний раз видел в руках Арсения, Антон находит в своём собственном портфеле. К своему стыду он даже пару секунд раздумывает над тем, чтобы оставить его себе — мысль о том, что Арс совершенно случайно не забрал технику с собой, отметается сразу. Любой назвал бы это — подбросил, но Антон вертит в руках небольшую пластиковую коробочку и с улыбкой думает — подарил.   В понедельник он относит плеер в участок, говорит в бюро, что нашёл на улице и просит помочь вернуть предмет хозяину, если тот вдруг ни с того, ни с сего объявится. С этой секунды плеер — больше не его забота, и приходится вернуться к своим обычным сероватым бумажкам — отчётам по проведённым следствиям.   Арсений пропадает. Не то чтобы это редкость какая-то и так раньше никогда не случалось, он частенько скрывался где-то неделю, а то и две. Им доводилось даже как-то раз не видеться чуть дольше, чем целый месяц, так что Антон за него не переживает. Сложно переживать за того, кто в том, как жизнь работает разбирается получше тебя самого, обычно Антон в такие дни попросту занимается своими делами, ждёт и иногда ненавязчиво размышляет над тем, что было бы, если б они столкнулись с Арсом в других обстоятельствах.   Если б работали вместе или учились, если б встречались по-настоящему, чтоб прям со свиданиями и поцелуями, если б жили в соседних квартирах и ходили друг к другу в гости раз в неделю. Антону скучно даже думать об этом, начиная, он заранее знает, что в любом случае придёт к одному единственному выводу — в Арсении ничего менять не нужно. Пусть боль и недоверие, пусть колючки и шипы, но Антон всё равно скучает.   В этот раз даже сильнее, чем в предыдущие.   Кнопочная Нокия тяжёлым кирпичом ложится в руку, а на маленьком зеленоватом экране послушно бежит вниз строка с именами контактов в телефонной книге. Палец зависает над кнопкой, когда перед глазами моргает лаконичное «Арс».   Антон не знает, что скажет. Поздоровается наверное для начала. Лучше ли сказать просто «Привет» или вообще не надо ничего говорить? Добрый вечер — слишком официально… Приветствую — как будто он какой-то идиот. За окном накрапывает дождь. Антон откладывает мобильник и, уперевшись локтями в клеёнчатый стол, зарывается пальцами в свою собственную шевелюру. Не то. Всё не то.   Привет, приезжай. Привет, я скучаю. Привет, давай поговорим. Как дела? Чем занимаешься? Антон смеётся. «Убегаю от погони, застрелил человека, перезвони попозже, Антон-гондон». Почему в его фантазии Арсений просит перезвонить — загадка.   Пока не передумал, он снова хватает в руки мобильник и быстро тыкает на подстёртые заедающие кнопки. Длинные гудки сменяются один другим, ползут куда-то в мозг прямиком через уши. Трубку, конечно же, никто не берёт.   Антон ложится подбородком на локти и прикрывает глаза. Ему некстати вспоминается развязного вида барышня в сетчатых колготках, с жвачкой сидящая в обезьяннике и тянущая противным голосом: «Как-то всё, я не знаю». Он бы усмехнулся, но уголки губ почему-то неожиданно слишком тяжёлые, и поднять их, оказывается, нет ни малейшей возможности.   Может через полчаса, через двадцать минут Антон уже десять раз успеет забыть о том, что в какой-то момент вдруг решил, что заебался. Мысли не хотят собираться в кучку, так что он так и растекается лужей по столу. Арсений и Арсений, хрен с ним, просто вдруг вокруг почему-то так много всего дебильного. Антон то ли не на своём месте, то ли не в своём времени, то ли сам не свой вообще, и хрен тут разберёшься, в чём на самом деле проблема.   На столе клеёнка, усыпанная мелкими крошками хлеба, приятно холодит щёку, и наверное Антон незаметно для себя самого засыпает, сидя в неудобной позе, потому что, когда со стороны коридора резко раздаётся трель домофона, ему первые секунды кажется, что всё это не по-настоящему, он даже ищет рукой будильник, чтоб выключить по привычке, но не найдя тот, подскакивает с табуретки и оглядывается, в попытках понять, откуда идёт звук.   У парадной дожидается, видать, кто-то очень настойчивый, потому что, пока Антон, взъерошенный и разбуженный, догадывается снять белую трубку, висящую на ободранных обоях у двери, проходит не меньше двух минут точно. — Кто там? — он тут же откашливается, потому что голос похож скорей на какой-то хрип, чем на человеческую речь. — Одевайся и выходи.   Антон не пожарный, Антон из милиции, но натягивает брюки и футболку с длинным рукавом, кажется, быстрее, чем за секунду, едва удерживает себя от того, чтобы выглянуть из-за шторы на кухне в окно и проверить, не померещился ли ему чужой голос, но времени на это нет. Ботинки не дошнуровывает до конца, прыгая как ребёнок через ступеньку и вылетает из парадной с одной мыслью: «Только б не ушёл».   Но Арсений никуда уходить не собирается, ковыряет какой-то палкой песок под ногами, усевшись на узкую скамейку сбоку и поворачивается на пиликанье двери, пока Антон пытается сфокусировать на нём шальной взгляд. — Привет, — тот делает шаг в сторону скамейки. — За тобой гнался кто-то, что ли?   Над головой шуршит своими листьями черёмуха, морось сменяется первыми крупными каплями дождя, а Антон опускает глаза, быстро ударяя ладонью в знак приветствия по протянутой руке. — Зайдёшь?   Арсений мотает головой, а потом машет куда-то в сторону. — Нет, зову на прогулку.   Антона дважды приглашать не надо.   Дождливый день пахнет по-особенному: мокрым асфальтом, шуршащей листвой на старых тополях и тёплой землёй. Под лёгкими кедами скрипит песок, и те промокают на раз-два, пока они гуськом плетутся через высокую траву, огибая соседний дом. По макушке ощутимо ударяют капли, разбиваясь налету и ещё сильнее пропитывая уже влажные Антоновы кудряшки, волосы Арсения, похоже, намокли ещё сильнее, оттого, что тот долго ждал его у парадной.   Антон думает о том, что надо было брать с собой зонт, и ему вдруг становится смешно, оттого, что он так бежал и торопился. Видать, и правда соскучился. — Зачем ты повёл нас гулять в дождь?   Арсений оставляет его без ответа, но слегка сбавляет шаг, наконец давая возможность с собой поравняться. — Где пропадал? — Ты поболтать со мной хочешь?   Антон усмехается. — Вообще-то, да. — Ты никогда мне не казался болтливым, — он, вроде бы, хмурится, но чётко этого не отследить, потому что мокрые, теперь почти чёрные от влаги пряди снова закрывают весь обзор. Руки чешутся заправить их за ухо, но Антон себя всё-таки одёргивает и удерживает от такого, неожиданно для себя понимая, что не так уж и сложно, оказывается, понять, когда у Арса хорошее настроение, а когда нет. Сейчас тот выглядит так, будто уже жалеет о том, что приехал сюда. — Я просто соскучился.   Через густые грозовые тучи белым мечом осторожно прорезаются лучи солнца. Антон не знает, легко ли это — признаваться. Он не ощущает ничего нового после этих слов, просто теперь тот момент, когда на кухне за столом его что-то так настойчиво душило, остаётся где-то далеко за спиной. Наверное такая она и есть — лёгкость. — Вот оно, — Арсений резко оборачивается, не обращая внимания на то, как с его собственных волос на футболку капает вода. Плечи всё равно уже все насквозь пропитались, а шум дождя такой плотный, что сквозь него можно продраться, только если стоять как они сейчас — близко-близко, чтоб рукой тянуться нужно было не дольше, чем согреть чужое лицо собственным дыханием. — Как ты можешь это говорить? — Правду? — Антон вскидывает брови. — Я приехал сюда, потому что ты вот такое мне говоришь, даже в те моменты, когда искренне считаешь, что я тебя ненавижу.   Пáрковая дорожка под ногами больше не скрипит. Пока они не двинутся, не двинется и мир. — Ты приехал поговорить?   Арсений мотает головой. — Не только, мне и спросить надо, и сказать, и вообще так много всего… Почему ты такой? — Какой? — Антон смягчается и, беря его осторожно за острый локоть тянет в сторону, к ближайшим деревьям, которые смогут хоть немного спрятать от дождя. — Честный.   Антон смеётся. — Я из милиции. И я не честный, просто мне проще сказать, то, что я думаю, а не как ты — выдумывать что-то, ребусы эти загадки. Это не плохо, просто я так не умею, Арс. — Как ты можешь обо мне что-то думать, если ты даже не знаешь, где я живу, кем работаю, какое у меня отчество? — Зачем оно мне? — вопросом на вопрос. Антону и смешно, и грустно одновременно. — Я знаю, что ты ненавидишь, когда тебя зовут Сеней, ненавидишь рыбу, танцуешь под иностранные песни и загадываешь желания, когда мимо проезжает поезд. Я знаю, что тебе бывает больно, что ты не веришь в прощение и мне тоже не веришь до конца. А я тебе верю и мечтаю когда-нибудь побывать в твоей голове, потому что там какая-то сумасшедшая, удивительная планета.   Вокруг шумит вода, течёт по шее, по рукам, попадает на тонкие губы. Такая же чистая вода плещется в Арсеньевских глазах, бушует и бьётся о чёрные скалы зрачков. — Пойдём домой, Арс, — Антон наклоняется, не спеша, но в этот раз мысли о том, что он спугнёт что-то, не просыпаются. Теперь он уже как будто бы перестал волноваться. — У меня фен теперь есть.   Голые пятки чавкают в кедах так громко, что Антону кажется, что они пока идут обратно, распугивают по подвалам всех прикормленных кошек в округе, те, конечно, на самом деле просто прячутся от дождя в местах посуше. Арсений непривычно притихший, таким его можно увидеть только в редкие моменты, когда он приезжает под вечер жутко уставший или играет при следствии в «приведите мне адвоката, я ничего не скажу». Сегодня он просто думает, настолько погружается в свои мысли, что даже не замечает, как Антон коротко проводит раскрытой ладонью по его узкой талии, чтоб подтолкнуть к лестнице наверх. В пятиэтажках нет лифтов. Нет консьержек, есть только заплёванные мутные окна в лестничных пролётах и бесконечно громыхающий мусоропровод. — Закрой окно в комнате, пожалуйста, я руки помою, — Антон с тихим щелчком проворачивает замок в горизонтальное положение.   Полотенце пора стирать, оно выглядит не суше его собственной футболки, а по махровой ткани уже ползут желтоватые пятна. В отражении с Антоном сталкивается какое-то помятое чудовище с непонятными мокрыми соплями на башке. — Я похож на водяную крысу, — он встряхивает руки прям над полом и в мокрых брюках плюхается рядом с Арсением. Всё равно тот уже уселся прямиком на ещё пять минут назад сухое одеяло. — Или выдру. — Ты серьёзно купил фен?   Антон довольно кивает. — Ты сам-то им хоть раз пользовался? — чужая бровь скептически взлетает вверх, а Антона разглядывает пара недоверчивых глаз. Тот с улыбкой забирает технику из чужих рук. — Не-а, я просто обожаю твои волосы. Всё дожидался момента. — Блять, прекрати это делать, — Арсений откидывается назад и раздражённо сжимает пальцами переносицу. — Комплименты, что ли? — хочется смеяться, и Антон как малолетняя вредина в песочнице, перед которой ты хнычешь, просишь не ломать куличики, а она всё равно давит свою беззубую улыбку и хреначит по ним пластмассовой лопаткой. — У тебя ахуенные волосы.   Он заваливается рядом на бок и отводит чужие руки от лица. — Ты красивый. — Я сейчас уйду, — Арс честно порывается встать, но на деле ничего из этого не выходит. — Смущаешься? — Ты ставишь меня в неловкое положение, это невоспитанность, дебил. — Ты-то самый воспитанный у нас, — Антон быстро целует его в плечо и тянет обратно, чтоб сел ровно, а не вертелся, как уж на сковородке. Его собственные пальцы обдаёт тёплой, почти горячей струёй воздуха, гул фена тихий, размеренный и на удивление нисколько не отвлекает Антона от того, чтобы медленно коснуться первой, слегка вьющейся на конце прядки. Он наматывает её на руку, дует и заворожённо смотрит на то, как по одной волосинки сначала светлеют, а потом расползаются в стороны и самовольно пушатся.   Он, кажется, все свои силы направляет на то, чтобы действовать бережно, не дёрнуть ни разу, не дай Бог. Сначала сушит кончики, проходясь рукой по всей длине, и пока Арсений молчит, Антон не удерживается от того, чтобы плавно погладить по голове, ощущая под пальцами тёплую кожу. Он зарывается в чужую шевелюру, мягко почёсывает у корней и гладит снова ненавязчиво. Перебирает по одному локону, перекладывает с места на место, взвешивает на ладони, а они как пёрышки, как снежная вата — совсём легкие и невесомые, когда высыхают.   Антон не помнит, когда выключает фен, когда откладывает его в сторону, на кровать, за ненадобностью, когда совсем вплотную садится к ссутуленной спине и обеими руками нежно массирует горячую от потоков воздуха кожу, утыкаясь носом в затылок и ведя куда-то вверх к макушке. Целует, прикасаясь одними губами едва-едва ощутимо.   Чужой тихий то ли вздох, то ли стон, внезапно разрезает вакуум, разбивает пустоту на тысячу осколков. И Арсений опирается плечами о его грудь, словно всем телом подставляясь под неназойливую ласку. Дышит поверхностно, часто, когда чувствует за ухом осторожное влажное прикосновение, весь как-то тает и расплавляется под крепкой рукой, придерживающей за плечо.   Антон поворачивает его к себе лицом, смотрит в упор, вплотную, мимолетно зачёсывая волосы назад со лба, чтобы тут же оставить на бледной коже меж родинок поцелуй. У Арсения в глазах поволока, тягучая дымка тянется поверх зрачка, а под ней глубоко просыпается его родное, дикое, колючее… — Не надо бояться, ладно? — слов низким голосом не разобрать ни за что, зато можно прочитать запросто по блестящим раскрасневшимся губам. У Антона почти высыхает голова, и, пусть ему самому не видно, но Арсений получает возможность наблюдать совсем отчаянно топорщащиеся, вьющиеся русые колечки. — Я и не боюсь, — выдыхает Арсений. Слова громче шёпота сейчас — табу, за них будто уготована участь страшнее смертной казни, за ними последует разрушение того мгновения, в котором они могут смело вдыхать в миллиметре от чужих губ обжигающий воздух, поделив его на двоих.   Арсений кладёт ладонь ему на щеку, чувствуя как мелкая, едва заметная щетина слегка покалывает подушечки пальцев. — Может быть, мне однажды придётся уехать навсегда. — Может быть, — подчёркивает Антон. — Ты всегда бежишь, это не новость. — Останешься один, — надломленный взгляд, наконец-то искренний, живой. — Ни в коем случае, — он слепо тыкается кончиком носа в чужую кнопку. — У меня же есть воспоминания с тобой и всё такое. — И тебе этого хватит?   Беспокойное сердце иногда забывает работать. — Ни в коем случае. Беспокойное сердце никогда не забудет любить. Арсений всю жизнь отращивал колючки по всему телу, но только губы они так и не трогают, те на ощупь мягкие и на самом деле нисколько не тонкие. Антон жмётся к ним всем своим существом, кажется. Впечатывается крепко, прихватывая сначала верхнюю, пока Арсений в обмен ловит его нижнюю, проходится по ней кончиком языка и слегка приоткрывает рот, сцеловывая чужой воздух. У Антона ощущение, что он тонет, утопает до бесконечности в бездне, которая обнимает его со всех сторон, затягивает и льнёт ближе-ближе с каждой секундой.   Они сходятся в этот миг как-то правильно, сплетаются, срастаются. Сталкиваясь с чужим языком и углубляя поцелуй, Антон жалеет только о том, что не посмел сделать этого раньше, но и сам знает, что лживые губы целуют иначе, а сегодня он лжи не чувствует, может уловить только сладкий вкус и родной запах, который с объятиями Арсения охватывает его со всех сторон с новой силой. Что бы ни случилось дальше, сейчас Антон готов пропускать через себя каждый чужой электрический разряд, каждый тихий жест ловить на лету и наконец-то целовать по-настоящему. То, что между ними, больше, чем каждый из них.