Зеленый плен

      Лин Чаоюй толкает двери в комнаты наставницы, и первое, что она улавливает в воздухе — тонкий запах мяты и цитрусов.       Любимое масло для рук, которое одна из верховных владык школы, Бай Цинъяо, использует по настроению, но Лин Чаоюй кое-что видела, поэтому она знает больше. И ей приходится сделать медленный терпеливый вдох — старательно пропуская воздух через рот, — чтобы остановить пустившееся вскачь сердцебиение.       Наставница Лин Чаоюй очень жестока и очень милостива, в самом деле.       Пустующая сейчас главная комната, в которую плохо проникает свет, потому что решетчатые окна довольно близко выходят на шероховатые стены грота, округляет звук шагов, когда она пересекает комнату. Оставляя на низком столике для чаепитий меч и нефритовую подвеску. Вообще не каждому ученику позволено вот так свободно заходить в комнаты наставницы. Если, конечно, тот не хочет быть выпорот розгами, будто ребенок, или отправлен в качестве наказания подготавливать мертвых в деревне к захоронению.       Все зависит от того, нужна людям, живущим у подножия горы, помощь, или нет. Но у главной ученицы есть неоспоримые привилегии.       Шаги босиком по полу — мягкие и скользящие.       Лин Чаоюй — быстрая и ловкая. Она гордится этим.       Дверь в спальню наставницы приоткрыта и вызывает тяжкий вздох. Для человека столь острого ума и скрупулезного отношения к работе Бай Цинъяо на редкость рассеяна в быту и неосмотрительна в том, что касается лично ее. Поэтому подобравшись к открытым дверям с гулко замершим сердцем, прежде чем осторожно заглянуть внутрь, Лин Чаоюй совсем не удивляется тому, что видит.       «Хорошо, что никто из других господ не решил вдруг навестить наставницу сегодня вечером».       Окна в спальне Бай Цинъяо выходят на ничем не заслоненный небосвод. Там, почти сразу за стеной — крутой обрыв, от которого захватывает дух. Вырезанные в породе заклинания прочности и сокрытия почти невидимы для глаз, но слабо гудят, если прислушаться.       Лин Чаоюй никогда не может долго спать в комнатах наставницы, но Бай Цинъяо будто не замечает шума вовсе.       Насыщенный алый цвет, заливающий стены и пол.       Медный оттенок на светлом постельном белье и в распущенных волосах наставницы. Тяжелых от воды, некомфортно капающих на простыни, на которых та сидит, но, как и всегда, наставница равнодушна к мирскому.       Ни единого звука нельзя уловить, потому что на другой стороне двери — заглушающий талисман. Лин Чаоюй прикладывает ладонь к дереву и чувствует тепло питающей плетение ци. Она стыдливо закусывает губу и в кратком моменте согласия с собой накладывает с обратной стороны свой.       Щель в дверном проеме — узкая. Она не нарушает цельности заклинания. Оба талисмана работают без осечек.       Но Лин Чаоюй видит все, что ей нужно видеть.       И ее сердце задыхается и, наконец-то, свободно сходит с ума.       Когда она видит, как наставница опрокидывает на свои пальцы флакон с тем самым маслом «для рук»… Мята и лемонграсс. Движениями такими же точными, уверенными, почти механическими, какими она смешивает лекарства и настойки, какими измеряет пульс и проверяет меридианы у пациентов Серебряных Садов, какими осматривает людей, необратимо пораженных смертельными язвами или отравленных возбуждающими веществами.       …потирает кончики пальцев и опускает между ног.       — …ах… — непочтительной сейчас ученице кажется, будто ее губы издают звук одновременно с губами ее восхитительной наставницы.       Бай Цинъяо сидит, подогнув ноги, на своей кровати. Матрас достаточно мягкий, чтобы колени проминали в нем небольшие ямочки. Она подложила под поясницу подушку, набитую гречневой шелухой, тяжелую и пластичную — на нее, должно быть, удобно опираться.       Один нижний слой одежд, серо-голубых, прошитых тонкой зеленой вышивкой. Нет пояса. Ткань свободно скользит по плечам и стекает полукругом на постель. Под ней вся эта бледная кожа, как драгоценный нефрит, сухие изящные линии бедер и икр. И мягкий изгиб небольшой груди, аккуратной и открытой для взгляда, с розовыми сосками, которые во рту, наверное, ощущаются как конфетки.       Бессмертная хозяйка Серебряных Садов — места, которое считается колыбелью лекарского мастерства и в верхнем царстве, и даже на территории демонов — педантична и подвержена привычкам.       Их встречи — тоже обычная традиция. После долгих путешествий Лин Чаоюй обычно первым делом идет не к себе, а в комнаты наставницы. Они обсуждают результаты путешествия и происшествия, Лин Чаоюй передает найденные в дороге редкие предметы, книги и драгоценности, пересказывает услышанные «за спиной» сплетни, которые ее хозяйка слушает со скучающим утомленным лицом, чтобы потом передать главе школы, если обнаружит в них что-то тревожное или требующее внимания.       Наставница угощает свою главную ученицу чаем и сладостями. И проверяет ее пульс.       Но еще одна привычка наставницы…       Бессмертная госпожа, которую глубоко уважают, кажется, во всех уголках заклинательского мира, без защиты пяти слоев одежды, без гуаня и обычного прохладного выражения лица. Сжимает пальцы свободной руки на бедре, вминая хорошенькие ямочки в мягкую плоть, и ласкает себя осторожно и как-то небрежно. Оглаживает складки и прижимает подушечки к уязвимому чувствительному узелку. Легонько потирает.       И восхитительно содрогается.       Она хорошо заботится о своем здоровье, в том числе и в интимном плане.       Удовлетворяя потребности тела мылом, чтобы стереть грязь, маслом, чтобы волосы спускались по спине гладкие и послушные, и разрядкой, чтобы оно чувствовало себя удовлетворенным. Не более, не менее.       На самом деле Лин Чаоюй не может разглядеть, как именно касается себя наставница в данный момент, потому что та сидит боком к двери, но по движению руки может предположить.       Когда она впервые случайно застала свою наставницу такой, то еще не прошла церемонию цзили.       Она была младше и невиннее. Отправившаяся в комнаты наставницы после отбоя, будучи встревоженной предстоящей поездкой в город, который подвергся нападению демонов, чтобы разобраться с трупами и последствиями.       Вместо утешения тревог она увидела наставницу.       Ее сердце испуганно и часто-часто билось, ожидая обнаружения и наказания. А сильнее страха запомнились любопытство и жар, покрывший щеки. Потом, вернувшись к себе, взволнованная и не в силах выкинуть воспоминание из головы, она смотрела в потолок и… впрочем, эта история слишком личная и по сей день.       Эти грубоватые тонкие пальцы въелись в ее фантазии. Приглушенные характерные звуки. И вид нежных розовых лепестков, открытых, влажно мерцающих в свете свечей. Юная девчонка видела в этом что-то завораживающее, поразительное для себя, новое и неизведанное, как и те чувства, которые откликнулись внутри нее в ответ.       Можно сказать, что трупы в самом деле перестали ее беспокоить в ту ночь и на долгие годы после — тоже.       Вот и сейчас Лин Чаоюй «слышит» чужой беззвучный задыхающийся стон и едва удерживается, чтобы не отвести глаза.       Бай Цинъяо — безупречно прямая, как ствол кипариса — склоняется вперед, почти прижимаясь лбом к постели. И Лин Чаоюй может точно сказать, когда она вставила в себя пальцы. Рассеянная и переставшая регистрировать свое окружение. Наверняка влажный хлюпающий звук. Рот наставницы приоткрыт, и она тяжело шумно дышит.       — О черт, — время поблагодарить себя прошлую за предусмотрительно использованный заглушающий талисман.       Она не выдерживает.       Сделка с совестью, но Лин Чаоюй несколько секунд жмурит глаза, договариваясь сама с собой — сильнее ее страсти к наставнице только уважением, питаемое к ней же, — а потом ослабляет пояс, дергает за завязки брюк, вытягивает шань. Спешно и дергано. Сейчас она не особо рада своему специальному для ночных охот костюму, слишком облегающему, точно по фигуре, без мешающих «хвостов», которыми можно было бы зацепиться за ветки или за которые можно было бы схватить в драке, хотя узкие рукава в данной ситуации приходятся кстати. Металлический холод наручей прижимается к ее нагретому голому животу восхитительно.       Она не церемонится с собой, чтобы как наставница сперва подготовить свое тело, а сразу проталкивает внутрь два пальца. Это неуклюже и даже немного больно, потому что лоно инстинктивно сжимается. Но внутри кончики погружаются не в сухой жар, а во влагу. Скользкое гладкое тепло окружает их и пачкает бедра.       Она упирается локтем в стену и прижимается ртом к собственной ладони.       Это грязно. Это неуважительно. Но сердце Лин Чаоюй так сильно бьется для Бай Цинъяо. Для ее наставницы. Ее хозяйки. Ее госпожи. Болит и сладко ноет. С того дня, когда та забрала ее в школу с грязных улиц города, где она — маленькая чумазая карманница — стащила кошелек прекрасной заклинательницы в зеленом. С того дня Лин Чаоюй хотела знать, о чем думает эта женщина.       И постепенно посаженное семечко внимания росло и становилось чем-то глубоким и, возможно, не очень благодарным за то, что ей дали шанс на лучшую судьбу, но…       Лин Чаоюй смотрит сквозь ресницы на картину по ту стороны двери, неглубоко прерывисто выдыхает в ладонь.       Ресницы становятся мокрыми и тяжелеют.       Кончики черных волос наставницы, с которых все еще капает вода, касаются белого хлопка простыней, она все-таки выпрямляется, но в ее спину так и не возвращается та безупречная непогрешимая ровность. Придерживая собственное бедро с внутренней стороны раздвинутым и побелевшим там, где его сжимают пальцы, Бай Цинъяо доводит себя до оргазма.       Содрогающего нутро и скручивающего мышцы.       В горячий гибкий комок, из-за чего болят икры и трудно стоять.       В собственных брюках Лин Чаоюй громко звучит ее собственная влага, заставляя морщиться, потому что мешает улавливать звуки по ту сторону двери. Или пытаться их себе представить. Потому что талисман все еще работает безукоризненно. Она пытается сжать ноги крепче и как-то заглушить шум.       Пот выступает на затылке и висках. Все тело такое лихорадочное и возбужденное. Что воздух ощущается холодом на обнаженном из-за забранных в хвост волос затылке. Прядки липнут к коже. Грудь болит и кажется тяжелой, а еще отчаянно хочется прижать что-то к языку и зубам, ноющим с внутренней стороны.       Лин Чаоюй успела помыть руки и сполоснуть лицо у колодца, но не принимала ванну с дороги.       Это в самом деле грязно. Запах ее тела солоноватый и насыщенный. Недавно прогоревшие благовонии в главной комнате наполняют нос сандалом, но язык ощущает на ладони привкус пота.       А еще есть запах мяты…       Из-за него голову ведет безрассудство.       Ее наставница никогда не позволяет себе трогать свое тело, не будучи полностью чистой. На самом деле она, наверное, накажет свою главную ученицу, если застанет вот так. В равной степени и за подсматривание, и за нарушение гигиены. Тяжелая ручная работа или стояние на коленях в главном зале? Или несколько десятков ударов палкой? Может, наставница даже сделает это сама… Некоторые из учеников упоминали, что ее удары не жестокие, но и не слишком мягкие, идеально сбалансированные, чтобы урок запомнился. Лин Чаоюй представляет себе это и содрогается, тесно сжимаясь на собственных пальцах.       Ее ядро опухло и затвердело, она растирает его пяткой ладони и невольно вжимается вперед, потираясь лобком о твердый край наруча, впивающийся в кожу. Ей хочется знать, как сейчас выглядит ее наставница в своем самом сокровенном месте. Она покраснела? Похожа на цветок? Примятый от интенсивной ласки, не такой аккуратный и невинный, потому что о нем хорошо позаботились.       Бай Цинъяо высоко ценит заботу о здоровье. Все ее ученики и ученицы не стесняются сексуальной стороны жизни. Тогда как один из способов лечения искажения ци — это двойное совершенствование, не говоря уже о некоторых редких ядах, которые не позволяют другого способа излечения, во многих школах, где обучают медицине, имеются заклинатели, специализирующиеся на оказании такой помощи. Как мужчины, так и женщины. Эта квалификация не порицается, хотя находятся отдельные неприятные личности. Серебряные Сады школы Тяньди не исключение.       И хотя Лин Чаоюй не входит в их число, она знает основы двойного совершенствования. А еще знает свое тело. Наставница была непреклонна, чтобы все ее ученицы особенно знали свою физиологию. Стыд — эмоция не для лекаря.       Отношения между учениками случаются постоянно. В среде, где обучаются искусству врачевания, нравы более свободные. Лин Чаоюй точно не лишилась девственности сама, она ложилась в постель не с одной девушкой, но в эмоциональном плане тот опыт ничего не значит.       Когда ей достаточно лишь услышать, что наставница нуждается в ее незамутненном взгляде на свой очередной личный проект, чтобы выбрать между очевидным решением остаться и бежать к наставнице и любым возможным свиданием.       Она давно прошла церемонию цзили. Половину времени проводит в ночных охотах и даже пару раз отправлялась в другие школы и ордены в качестве представительницы Бай Цинъяо, когда та не могла лично присутствовать.       Ее еще не настолько узнают вдали от школы, но в деревнях вблизи горы называют «Лин-цзунши», и это о многом говорит: во что она смогла вырасти и чего добиться.       Просто потому что однажды ей протянули руку помощи.       Та самая женщина, которая сейчас на постели самозабвенно откидывает голову и прикрывает глаза. Ее неброские, но на редкость симметричные, элегантные черты лица — солнце падает на них и резко очерчивает все линии, накладывает контрастные тени на крылья носа и под челюстью.       И наверняка отражается в расфокусированных глазах, бирюзовых, как морская вода, омывающая гладкую прибрежную гальку. Особый сине-зеленый оттенок, который лихорадит душу Лин Чаоюй больше, чем любые слова обожания и самые умелые бесстыдные ласки, полученные от любого другого человека.       После оргазма в наставнице становится меньше углов.       Бай Цинъяо не ограничивает себя одним. Но относится к самоудовлетворению с чопорностью медицинской процедуры. Женское тело удивительно — оно способно выдерживать стимуляцию не один раз в короткий промежуток времени. Но это довольно грубо по отношению к нему: не давать нервным окончаниям передышки, тем более на фоне начальных осторожных ласк.       Но при этом тело наставницы становится более откровенным и свободным в выражении своих желаний. Бедра напрягаются и отчетливо льнут навстречу пальцам, мышцы под кожей натягиваются, как тугие жгуты.       Она не делает ничего кроме засовывания пальцев и поглаживаний, и Лин Чаоюй мысленно и не очень плачет, глядя на это, вонзая собственные пальцы в пульсирующее ядро, грубо царапая его и растирая кругами без капли изящества. Она бы хотела обойтись с телом наставницы так, как подобает. Оказать ему должное почтение.       Найти все чувствительные точки, использовать которые ее умная, но рассеянная хозяйка не считает нужным в процессе. Шея и грудь? Может, бедра и под коленями? Подъем стоп или внутренняя сторона запястий? Языком и губами. Влажно и настойчиво. Каждый миллиметр кожи обойти. Ей интересно, понравится ли ее хозяйке более грубое обращение? Более дерзкое и напористое? Ее маленькому теплому цветку между ног. И не только ему.       Лин Чаоюй бы хорошо о нем позаботилась.       Целенаправленно сгибая пальцы и грубовато ведя ими вдоль стенок влагалища, она разводит их в стороны, костяшками натягивая край отверстия и со всхлипом срывается, вжавшись в ладонь ядром и отчаянно растирая бьющийся в нем пульс, который шумит в ушах.       Удовольствие за веками белое и ослепляющее.       Или это просто слезы.       Лин Чаоюй не уверена, закрывала ли она глаза. Но когда еще раз вздрагивает и немного приходит в себе, медленно и осторожно отрываясь от прикушенного в порыве запястья с оставшимися на нем следами зубов, то ощущает влажные дорожки на щеках. Горящие и раздраженные.       — …черт… — беззвучно губами, осторожно вытаскивает из себя пальцы, разгибая сведенные костяшки, и со стыдом смотрит на испачканные смазкой пальцы.       «Никакого платка в кармане, разумеется», — думает и небрежно вытирает пальцы об одежду.       У нее нет отвращения, но испачкать что-то в комнате наставницы вот так — недопустимо. А совать в рот — тем более. Ее наказание за отсутствие гигиены точно удвоится, если ее вдруг поймают. Даже если одна часть Лин Чаоюй от этой мысли темнеет и наполняется первобытным желанием, вторая не хочет разочаровывать свою наставницу.       Лин Чаоюй обращает внимание обратно на происходящее по ту сторону двери и ловит момент, когда Бай Цинъяо опускается спиной на постель и кладет ладони себе на бедра, заземляя в них едва заметную дрожь, пальцы ее правой руки — тоже блестят в успевшем значительно сесть закатном солнце. Принявшем оттенок, будто раскаленная медь погрузилась под воду.       Грудь наставницы медленно, но ритмично поднимается и опускается, а Лин Чаоюй осознает, что момент закончился, и ей нужно уходить. Дать наставнице прийти в себя и самой навестить источник.       В такой час в купальнях наверняка уже почти никого нет.       Она может отчитаться перед наставницей после. Сейчас она слишком грязная. От дороги и от собственных мыслей. Наставница поймет ее, хотя о последней причине ей знать и необязательно.       Лин Чаоюй все еще намерена получить свои заслуженные чай и внимание сегодня вечером.       Поэтому она приводит себя в относительный порядок, убирая с лица вылезшие из хвоста волосы, и уходит так же ловко и бесшумно, как и пришла. Пользуясь рассеянным и уязвимым положением хозяйки комнат, не забыв снять свой заглушающий талисман и забрать меч. И прикрыть щель в двери, потому что это зрелище ни для кого больше.       Может, она сможет предложить ей руку однажды?       Ухаживания и свою любовь. Когда сможет положить к ногам наставницы плоды усердных трудов и уважение, которое заслужила сама. Имя-которое-потрясет-весь-мир. Чтобы Бай Цинъяо смогла взглянуть на нее и, возможно, пожелать видеть рядом всю жизнь.