monére

      Ваня проходит этот монумент ровно столько, сколько себя помнит. В детстве с мамой, когда рядом цветут кусты сирени, все возносят красивые цветы — гвоздики. Они как фейерверки, салют, маленькие крапинки в небе.       Ване гвоздики нравятся. Они такие яркие, красные, как капли акварельные в детских рисунках.       Ваня про войну тогда не знает. Только мемориал проходит, буквы читает, пока по слогам. Взгляд за выбитое «Пешков С. К.» цепляется, и он смакует его вслух, почему-то смеяться начинает.       Мама головой качает, говорит, «Так нельзя, Ванюш», от взглядов кривых ребёнка прячет.       Ваня проходит монумент, когда идёт в школу и взгляд за фамилию, что на подкорке головного мозга выжжена, хватается снова. Она же даже не в начале и не конце. Она в самой середине, самое неприметное место на мемориале.       Но каждый день Ваня проходит монумент дважды — в школу и обратно, и каждый раз видит фамилию эту чёртову и буквы С.К. Стоит минуту, тяжело буравит их, будто они историю какую расскажут, и разворачивается, не найдя ответа на вопросы незаданные.       Ваня подростком уже знает, что мемориал «вечно живым» называется, что этот мемориал погибшим в Великой Отечественной.       Ваня знает, что Пешков С. К. уже умер, даже без даты, даже без этого прочерка между рождением и смертью, знает.       Ване грустно от чего-то каждый раз, и девятого мая он цветы возлагает каждый год чётко под «Пешков» выпуклой. Кладёт две гвоздики аккурат под ней, пальцами букв касается, руку одёргивая тут же.       Ваню словно током прошибает, подушечки пальцев обжигает, а в памяти всплывает картинка размытая, совсем молодого кудрявого парня, в форме военной. Он пальцы красные Ванины целует, к щеке прижимает ладонь, бордовые отпечатки на коже оставляет.       Парень перед ним шепчет что-то, в руках чужих увядает совсем осязаемо…       Ваня стоит и слёзы на ключицах ощущает, солёные дорожки бегут по лицу спешно и неконтролируемо совсем, он их стирает рукавом, отходя от мемориала как от огня.       Обжигается.       Бессмертных впервые дорогу меняет, идёт в обход, десять минут добавляет, на урок опаздывает почти. В голове губы чужие синеют, двигаются шепча, а Ваня не слышит, от чего костяшками целует стену школы, разбивает их, снова будто туда попадает, в воспоминание своё-чужое.        — Серёжа, Серёжа, Серёжа… — слышит свой голос и поражается, он плачет.       — Ванюша, ты только обещай, что ты дойдёшь до дома сам, живой, — целует костяшки в крови, ладонь чужую к щеке прижимает.       Теперь Ваня видит, как слёзы его на чужое лицо перед собой капают, разводы оставляют, грязь с кровью мешая некрасиво.       — Я обещаю, Серёжа, ты держись, я обещаю, правда, — и прерывается на рыдания, когда глаза напротив его тускнеют, оловом наливаясь противным.       И Ваня почему-то уверенный, что сегодня предательство совершил, когда не пошёл через площадь, почему-то в груди болит сильнее, чем обычный треск вечного огня девятого мая, почему-то в фамилию Пешков складывается.       Идёт домой по пути проверенному правильному медленно, как провинившийся перед кем-то, чувство вины за щекой гоняя, как ириску. К зубам липнет, отдирать больно и сложно.       К мемориалу подходит как само собой разумеющееся, стоит, жалеет, что без цветов сейчас, отчего-то нужду чувствует до болезненного положить их сегодня, в этот вечер.       — Серый, гля, ахаха, тут твоя фамилия!       Голос тишину разрывает, к нему сзади парни подходят, его ровесники совсем. Ваня их не знает, но не отходит, стоя всё также близко. На голос не оборачивается, надеется, что его покинут рано, но почти у щеки своей чувствует чужое дыхание:       — О, и инициалы такие же, как у меня! — Ваня на нарушителя своего одиночества смотрит зло, после чего глаза его расширяются.       Серёжа перед ним с кудрями осветлёнными, со здоровым румянцем на щеках, смотрит не менее удивлённо, а парни, друзья «Серого», смотрят на них двоих, не понимая, что это за фрукт такой перед ними и откуда кудрявый его знает.       Пешков в голове мысль держит, что друзей своих он знать не знает, как парня перед ним, но молчит, в своё счастья до конца не веря, пугаясь, что он обознался, что его не помнят, что перед ним сейчас наваждение какое, что пеплом посыплется, как прах человеческий по ветру разносит.       — Ванюша? — губами шепчет, совсем как тогда, улыбается невесомо.       — Вы, парни что, знакомы? — спрашивает кто-то из компании Пешкова.

            — Да.

      Говорят, вдвоём, хором, продолжают друг друга глазами ласкать, гладить. Чистые волосы, одежда, вдвоём молодые, и это так похоже на далёкий сорок первый, начало войны, когда они ещё только друг за друга держатся игриво, сбегают с поля, серьёзности не понимают.       Как Ваня вплетает в чужие волосы ромашки, ругается, что парень патлы распустил, а сам любит в них руками вцепляться, сжимать у затылка, утыкаться носом.       Серёжа на руки Ванины целые смотрит, как на достояние какое, коснуться чужой ладони своей останавливает присутствие других тут, но Пешков спрашивает тихо:       — Ты дошёл?       Глаза по мемориалу перед ними бегут у Серёжи, в начале выискивая фамилию знакомую, которую он увидеть боится сейчас, будто что-то изменить можно будет.       Ваня взгляд чужой прослеживает, улавливает это волнение, всё же руки касается, на себя внимание обращает, чтобы сказать глядя в глаза, улыбаясь искренне:       — Я ведь обещал.