все живое умирает в одиночестве.

сынмин эмбрионом свернулся, одеялом по подбородок и смотрит в стену. спиной к хенджину и дышит судорожно, как рыба на суше, рот открывает и глотает воздух, словно тот закончится насовсем. сынмин дрожит как щенок в ливень. да, он как щенок. маленький беззащитный комочек в этом огромном ужасном мире. потрепанный жизнью коричневый щеночек с половиной оторванного уха. вот только от сынмина оторвали что-то внутри и что-то больше, чем кусочек уха. у хенджина в груди горит, колит, режет. рвет все на куски. его спиной к холодному бетонному полу и давят на горло ногой. руки, пальцы в щепки раздробляют. в грудину ножом со всей силы и ковыряют. а ему плевать, он терпит. он переживет это. встанет, пойдет дальше на шатающихся двоих. пережует, проглотит, переварит. сынмин не сможет. сынмину больно очень. хенджину тоже. хенджин боится. и сам ошибается каждый раз. извиняется. кожу содрать с себя готов. боится потерять. он себя на растерзание псам бродячим в лесу, камазу в колеса на автостраде, таблеткам в шкафу, веревке и дубу во дворе, ножу на кухне. он себя морю бескрайнему, глубокому. если оставит, если потеряет. если не сумеет. хенджин рядом с сынмином ложится, накрывает обоих. не тревожит, просто смотрит в спину. горячие капли падают с кончика носа на постель. сынмин разворачивается, обнимает руками вокруг талии, утыкаясь в шею. рассыпается на кусочки. хенджин в ответ и гладит по волосам. не говорит ничего, просто прижимает ближе и продолжает водить руками то по голове, то по спине и рукам. сынмин внутри взрывается в сверхновую. цепляется за футболку, хнычет. хенджин старается отдать всю любовь через объятия, через руки, через всего себя. старается передать все то, что словами не может.