ephemer

Его не стало, никого не охватила пустота, только воздух стал преснее для Госпожа Мин, еë сердце умирало. Грань между предубеждением и скупостью,в ней не было ни того не другого. Она стëрлась, притупилась. Наглость детей была еë отрадой, как последним глотком воздуха перед заветным погребеньем.

"Халера, химера,

Глотала я пену.

Плевок аспирином в лицо.

Я глупо немела,

Теряя рассудок– тебя.

Я вряд ли ослепла,

Сугубо, безвредно:

Медленно умерла."

Дни рождения были запечатаны в блокноте с красным переплëтом и чëрным лессе. Ему шестнадцать, мальчик что умер в море и сегодня не верит в чепуху. Не напиться ему морем и сегодня. Его волосы отрасли от прошло месячной стрижки, его торс прикрыт сорочкой, а бриджи закатаны до колен. Раскинув руки в стороны и прикрыв веки обдуваемые ветром, он чувствует себя живым. Штаны всë же намокают, хоть Госпожа и наказывала строго настрого не плескаться. Его лицо бело, губы в багряных коростах. Волосы от морской соли стали сухими, а кожа на руках шелушится и стягивается. Волны сегодня пели –Зайчик! – подзывает мальчика женщина. Он повернув голову встречается с еë лучезарной улыбкой. Западает. –Сейчас приду. – его голос сворачивается дудочкой в Тихий свист, это была бамбуковая дудка. Отвернувшись, он снова вглядывается в пустынную гладь морских вод.

конец вступления

Они идут по коридору, шлëпки из чëрной резины натирали ему костяшки пальцев, стягивая их. Всём выдавался единый размер, а мальчик оказался рослее других. Госпожа Мин оповестила об их точке назначении только несколько мгновений назад, оторвав его от трапезы. Она лепетала сущий беспорядок, торопилась и забываясь в собственных мыслях, то и дело подхватывала мальчика подмышку. Ему это бедствие не приносило опасности, скорее ничего. Он не видел и не хотел ничего интересного и духо сжигающего на острове, разве что железной конструкции на берегу. Но она скорее грузила. Молча он следовал за шаркающей своими тряпочными тапками Госпожи. Она была не обеспокоена, скорее встревожена. Еë взбалмошность отразилась на еë растрёпанных волосах и запутанных в них очках серебристый оправой. Переступая порог кабинета, мальчик задержал дыхание, хотя это больше и было похоже на короткий удар током. Его глаза бегающие по потолку переместились на пол. Пол был бетонным, серым и сквердящим. Наконец, мальчик остановил свой испивший любопытства взгляд на мужчине за столом в центре комнаты, палаты номер три. На вооружение мальчик взял закатанные края рубашки у кистей. Также он приметил оправу без стëкол, что казалось чистейшего вида шуткой этого педантичного образа. И вгоняла эта шутка в недоумение. Но только мальчика, другие не обращали внимания. Было видно, что мужчина давно не стригся, затылок зарос до середины шеи и только чëлка было коротка подстрижена и убрана назад, тем самым открывая лоб. Его не очень густы брови были чуть подняты, не выражали ничего. Наконец оглушающие кряхтение Госпожи дошло до молодого человека. Он остаточно кивнул в знак приветствия и вернулся к компьютеру. Мальчик молчал, его уши краснели от пустевшего кислорода в мозге. Голова начала медленно кружится и наконец ноги под собственным весом стали проседать. Щëки начало покалывать, а в носу плясали искорки. –минута тридцать– ответил рукой в воздухе мужчина, как при начале гонки. Мальчик вглядывался в его глаза легко, он не был очевидцем чего-то необычного, нет лишь избыточной наблюдательности, как ему показалось. Госпожа, заметив и изрядно взбесившийся столь неповоротливой паузой, взяв дело в свои руки обратилась к мужчине: –Доктор.. – на что была сразу же перебита, не успев закончить и обращениям. –Мистер, –понизив тон, что выдавало его самомнение, что он закладывал в это обращение, он продолжил– Мистер J. (Джей)– он вновь уставился на своих гостей, в этот раз по детски и с удивлением. Но на это не обратили внимание только 2 пары глаз. После Мистер J., попросил свою помощницу и по совместительству кухарку выйти. Обратившись к ней не иначе, как "–Дорогая Лилит..". Осмотр начался в "понедельник" утра, как и следовало. Утро и есть самый разгар беспокойств, если ты оторван от мира. –Господа Мин, я попрошу вас тоже выйти, я работаю один.–поставил перед фактов Мистер J. надевая чистую пару медицинских перчаток. Он уселся на корточки, как перед маленьким ребëнком и пару долгих мгновений неотрывнл вглядывался в глаза мальчика. Они у него были серые, до жути простые и усталые. Впалые и буд-то обветренные самой судьбой. Но целованые морем. Госпожа несколько раз отрывисто и глубоко дыхнул и вышла из кабинета, показывая всю ту беспомощную напыщиность, что как ей казалось, так и плодилась в этом докторишке. –Рассказывай, что-то болит, есть осложненя, снятся кошмары, мысли плохие, бросает в жар или в холод, неразделëнная любовь. –Нет–невесомо качает головой. –Тогда давай поговорим, ты знаешь, что это за место? –Нет–в той же манере отвечает мальчик. –Чтож,–доктор садится в своë кресло и ждал пока мальчик додумается сесть на кушетку. Всë же указывает рукой. –тогда, давай знакомиться, расскажи о себе. Мистер J. проворачивал это с ребятами по младше, с девочками и мальчиками. Это уже так обыкновенно для него. –Я не знаю– спокойно произносит мальчик, и так и не присев, встаëт и выходит из кабинета. Шебурша своими чëрными резиновыми тапочками, что были ему малы.

Я не бываю материальна.

Я лишь безумия поток.

Что рушить жизни– достояние.

И с плеч всём головы– долой.

Я не безродная потеха,

Что в робкости хандру хранит.

И грузит вены арбидолом.

Руки мертвы в них нету сил.

Я не начало, не помеха.

То не изъян.

На якоря ведь все мы падки,

То ведь судьбы отчаянный зов.

Мой то упадок, я ведь падка.

И свет оков моих и грëз.

Храню в себе оружье– злоба,

Агрессия меня простит.

Я не корила, и не слепа.

Но этот путь всегда ведь чтив,

Когда решая жизнь чужую

В могилу сводишь остальных.