Шкатулка

      Людей начинают забирать после обеда. Оказывается, что медосмотр не был хаосом, а являлся всего лишь его мерзкой прелюдией. В самом начале, нас настойчиво не выпускают с женского крыла. Оборону держит Крестная, которую не побаиваются только самые отчаянные. Второй и первый этажи Дома патрулирует Душенька и Блондинка, буквально отлавливая своих воспитанниц, спрятавшихся в Кофейнике, библиотеке, актовом зале и других общественных местах. Весталка, дева, пойманная на площадке Меняльника, доносит до нас, что женщины не могут добраться до тех, кто спрятался в мужских комнатах. Возможно, я не так ее понимаю, ведь девушка нема, а язык жестов выходит разобрать лишь частично. В любом случае скоро начнут забирать и юношей, вот тогда всех и вернут сюда. Вопрос лишь в том, что случится раньше. Пробитие обороны Крестной или сбор мужской части Дома.       Вещи Нимфы собраны и она уходит раньше всех, обняв нас на прощание. Девушка шагает прямо, словно ничего страшного не происходит, меня от этой уверенности коробит. Добравшись до одного из окон, я наблюдаю, как она, вместе с точно такой же красивой женщиной, пересекает ворота Дома. Лишь на мгновение, Нимфа оглядывает здание и, словно знает, что я наблюдаю, смотрит в занятое мной окно и приподнимает уголки губ. Хоть девушка и далеко, но я запоминаю эту улыбку очень хорошо, как и саму Нимфу. Оборону Крестной все же пробивают и я, так же как и многие ухожу с третьего этажа, на котором оставаться слишком горько.       Некто кричит о великом исходе, узнаю в нем Шакала Табаки, а потом понимаю, что он просто громко говорит, ведь я стою почти рядом. Не обращаю внимание на Фазанов, более интересным является Ральф, что не дает людям попасть в приемную. Верно, если ПРИПЫ увидят большинство из нас, скандал будет грандиозный.       Душенька и Блондинка спускают на третий этаж три знакомых мне чемодана, а затем Крестная вывозит Стеклу, на коленях две сумки, за которым её почти не видно. Затем выходит Овца с просто гигантским пакетом в руках. Когда эта сюрреалистическая картина совсем близко к приемной и несчастному Ральфу, начинается шоу. Табаки говорит про родственную душу и разбитое сердце. Хмыкаю, Стекла впервые покидает третий этаж, а его я ни разу не встречала на третьем, вот такая трагическая история любви. — Жакетка! — неожиданно для всех вопит Стекла, да так, что Овца вздрагивает и чуть не роняет пакет, — Без неё, никуда не поеду!       Девушка начинает брыкаться и махать руками, с явной угрозой свалиться с коляски. По воспитательницам видно, что они больше переживают за сохранность сумок. Вернее, боятся, что их содержимое рассыпется и им придется его собирать, прямо как классическим вампирам зерна риса. Жакетку ищут долго и безрезультатно. — Все! Я остаюсь здесь! — она гордо вскидывает голову и одна из сумок все-таки падает, — пусть они валят без меня!       Логи аплодируют, кто-то присвистывает. Я, неожиданно поддаюсь этому, и тоже начинаю хлопать в ладоши, добавляя свою лепту к этому безумию. А затем приходит Акула и буквально волочит коляску со Стеклой в свой кабинет, слишком наигранно стараясь быть мягким.       Уже вечером, я вернусь в свою комнату и застану там Бедуинку со злосчастной жакеткой в руках. Никто не скажет и слова.       После ужина, Овца задерживает меня перед самым выходом из столовой. Я впадаю в ступор, когда она говорит, что мне нужно спуститься на первый этаж в учительскую. По спине начинает лить холодный пот, а сердце начинает отдавать громким шумом в висках. Именно это место проходили все, кого забрали. Женщина, видимо поняв мой испуг, спешит добавить, что вещи собирать не нужно, а со мной просто хочет поговорить кто-то из родителей по телефону. Внутренний мандраж делает шаг назад, но не уходит окончательно. Я, собравшись с силами, киваю, и напоследок, оборачиваюсь, встретившись взглядом с Крысой.       Она смотрит не через зеркала и меня словно обливает ведром ледяной воды, помогая прийти в норму. Стараюсь улыбнуться ей, но откидываю эту идею. Крыса все равно увидит суть, найдет её в коридоре зеркал и поймет, что я обманываю. Поэтому просто отворачиваюсь, следуя за Овцой. Воспитательница то и дело жалобно вздыхает, я задумываюсь, как же она все-таки попала в Дом? Смотрю на её кудрявые волосы, они красивые, наверняка мягкие. Вспоминаю о том, что где-то в шкафу завалялись бигуди и мне нужна только небольшая кастрюлька. Начинаю размышлять о том, где бы её найти. Сейчас, я готова думать о любых пустяках, лишь бы не о важных вещах, что, по логике, определяют будущее. Что же поделать, такова моя мерзкая натура. Учительская на меня впечатления не производит, я уже была здесь. Пробиралась как-то ночью, чтобы позвонить сводному брату. Кроме нас с Душенькой здесь, к моему удивлению, Р первый. Заметить его получается не сразу, мужчина сидит за одним из столов в огромной кипе бумаг. Глянув на нее, невольно задаешься вопросом, то ли вся эта макулатура важна или большинство из неё заполняется для простой отметки. Если второй вариант верный, а я в этом не сомневаюсь, то люди в очередной раз показывают свою нерасторопность. Киваю ему в знак приветствия.       Овца набирает номер на телефоне, а затем, видимо, когда абонент выходит на связь, протягивает трубку мне. Я ожидаю услышать сухой голос отца, спрашивающий о моем здоровье, сдаче теста и о том, о планах после выпусках, но ошибаюсь. Чуть не роняю трубку, осознавая, что на противоположном конце моя родная мать. — Милая, ты меня слышишь? — голос ласковый, такой, как и раньше. — Слышу, — произношу с невероятным усилием, — что-то случилось? Она фыркает, я почти представляю это. — У тебя выпуск, вообще-то, — и снова этот мягкий тон, — или ты думала, что я забуду о столь важном событии в жизни моей дочери? — Нет, я так не думала, — хочется сказать, что я на это надеялась. От матери не было весточки уже полгода, меня это устраивало, — рада, что ты позвонила, как у тебя дела? — Ох, милая, ты как всегда переводишь тему, — мать цокает. Закрываю глаза, но лучше бы уши, — у меня не получилось приехать забрать тебя сегодня, но я могу попросить Кевина заехать за тобой завтра… — Не нужно меня забирать, — произношу резко, затем, осознавая свой тон, начинаю быстро бормотать, — ты же сама сказала, важное событие, вот хочу провести выпуск с друзьями, рассвет встретить. — О! Поняла, — восклицает женщина, а затем ее голос становится хитрым, — а только ли с друзьями? — Что ты имеешь в виду? — замечаю, что Р Первый прислушался, когда я говорила о Выпуске. Это подозрительно, но дела мне до этого нет, поэтому просто отворачиваюсь. — Может мальчик какой появился? — чуть не закатываю глаза. Вот он вопрос, который обычно задают не матери, а надоедливые тетушки. Учитывая специфику наших взаимоотношений, все сходится. — Нет, — отвечаю, чтобы избежать лишних вопросов. Мысленно думаю, как можно описать Стервятника человеку, живущему в определенных рамках, так, чтобы меня не поехали забирать в эту же минуту. Делать это я не собираюсь, нужно ведь сохранять остатки благоразумия. — Ну и правильно, они же там все калеки, — эти слова, сказанные до безумия легким тоном, словно возвращают меня в учительскую.       Внутри, словно пламенем, разгорается то же самое чувство, что было после разговора с Падалью. Сжимаю трубку, мне хочется завопить в нее, высказать все, что копилось за годы, а затем бросить на пол. Увидеть своими глаза как она разлетается на осколки, а затем втоптать все, что от неё осталось. Делаю глубокий вдох в попытке успокоиться. Выходит просто отвратительно. — Я тоже калека, — произношу резко, перебивая ее бормотание, которое благополучно пропустила, — не забывай об этом. Мне пора идти. — Да что ты себе позволяешь?! — раздается крик из трубки, у меня закладывает уши. Хмурюсь, осознавая, что его, наверняка, услышали все, кто был в учительской, — что, теперь мать игнорируешь?       Замираю, обдумывая ее слова. Матерью она была только тогда, когда ей хотелось, чтобы ее кто-то любил: в моменты ссор с отцом, после расставания с очередным кавалером и осуждения со стороны собственных родителей. Раньше она крепко обнимала меня, когда ей нужна была поддержка. Я всегда послушно шла к ней, ведь мне самой хотелось материнской любви, а в другое время, просто так, она была мне недоступна. Это было детское желание, почти инстинкт, что, к сожалению, никогда не будет удовлетворен. Думаю о том, что возможно маму я больше не увижу и даже голос её останется лишь дальним воспоминанием. Втягиваю носом воздух, злость медленно отступает, на смену приходит тоска по вещам, которых никогда не было и не будет. До боли хочется высказать все, напомнить, что она отдала меня в это место. О происхождении шрама на ключице и пустых обещаниях, но все же… — Мама, — произношу тихо, на том конце женщина все равно замолкает, — я люблю тебя.       Из трубки раздаются гудки.

***

      Впервые прихожу в Третью не к Стервятнику, мне немного страшно, а ещё ужасно неловко. На плече тканевая сумка, в ней нитки мулине, канва, круглая натяжка на нее и иглы. Все, что мне сегодня понадобится. Подбадриваю себя тем, что встреча обговорена, да и в гнездовье сейчас нет личности, которая была бы раздражена моим присутствием. Дракона, по неизвестным мне причинам, оставили в Могильнике.       Как бы я не старалась думать о Третьей и неловкости положения, я постоянно возвращаюсь мыслями к разговору с матерью. Это угнетает, заставляет желать сжаться в комок и просто постараться сойти с ума, утыкаясь в коленки. К глубочайшему сожалению, а может, и к великому счастью, у меня такой возможности нет. Даже вчера, когда я вернулась в свою комнату, при этом всю дорогу сдерживая слезы, разрыдаться не получилось, ведь обстановка была слишком гнетущей. Пришлось отпаивать валерианой Химеру с Бедуинкой, что уже успели расстроиться. Они решили, словно меня забирают, это, по их словам, стало последней каплей к эмоциональному взрыву. Все началось с нелепого спора, который, не пришла бы я, мог закончиться вырыванием волос и царапаньем глаз. Мы обе предлагали Бедуинке остаться у нас, она на отрез отказалась.       Когда прохожу рядом со второй ничего от туда не вылетает, сбивая меня с ног. Сжимаю ткань сумки сильнее, кидаю взгляд на Быка Леопарда, он смотрит печально, так, словно знает, что происходит. Дверь в комнату Птиц мне открывает Гупи, он улыбается, давая мне пройти вглубь комнаты. В третьей обстановка более благоприятная, из них никого не забрали. Это даже забавно, ведь в группе, где царит траур, чувствуется себя лучше всего.       Вожака нет, где он я не спрашиваю, мне говорят и так, что Папа Стервятник направился выяснять, почему же забрали Дракона. На это киваю, одновременно усаживаясь за стол, рядом устраивается Дорогуша. Юноша принимается объяснять мне виды швов, я киваю, словно болванчик. Мы делаем образец каждого, а затем, он объявляет о необходимости реальной практики. Парень уезжает, чтобы сварить нам кофе, предварительно дав задание. Мне нужно изобразить что-то нибудь на квадрате из льна, но в голову лезут мысли о Выпуске, Бедуинке и матери. Формально, он не оставляет меня одну в Третьей, ведь на одной из кроватей тихо сидит Ангел с книгой, периодически страдальчески вздыхая, на другой, где-то сверху сопит Слон. — Хэй, дорогуша, так дело не пойдет, да ты совсем раскисла, — юноша взмахивает руками. Я поднимаю на него глаза, понимая, что уже пять минут просто смотрю на кусок ткани, — что ж тебя гложет? — Совсем нет, — откладываю так и не начатое изделие и прикрываю на секунду глаза. Скидывать свои размышления на Дорогушу не хочется, но нужно что-то сказать, раз не получилось скрыть, — просто задумалась, в девичьей сейчас хаос, у вас спокойно.       Мягко улыбаюсь, зацепляясь за горшок с фиолетовыми цветами Слона. Что они значат? Нужно поинтересоваться на досуге. Дорогуша тоже расплывается в улыбке, только в какой-то хитрой, в зрачках заметны чертики. — Так перебирайся к нам! — заявляет так громко, что даже Слон перестает сопеть и начинает ворочаться. Выглядывает Ангел, а за ним Бабочка, которого я заметила лично сейчас. Видимо они сидели там вдвоем. Дорогуша, на опережение, начинает занимательный рассказ, — у нас ты никогда не будешь одна, но при этом мы можем гарантировать тишину и покой, а также…       Мне расписывают целую рекламную компанию Третьей стаи, так, что трудно остаться равнодушной. Дорогуша приводит в аргумент воздух насыщенный кислородом, из-за обилия растений, при этом не вспоминая о сладко-гниющем запахе, что периодически так и витает у них, удушая. Обещает обучить всем видам вышивания, которое знает сам, и игре в покер. Предлагает даже найти растение для личного ухода, я усмехаюсь, думая, что в моих руках вряд ли что-то прорастет. — У вас места нет, — останавливаю поток Дорогуши, начиная зарисовку на льне, — да и… Дракон вряд ли будет рад такой компании. — А мы! — выглядывает Ангел, резво вскидывая руки, — после Могильника выгоним его в девичью! У меня от его бузения уже головная боль…       Становится жалко Дракона, так, что я отрицательно качаю головой. Больше для того, чтобы уберечь несчастного от страшной возможности жизни в девичьей. Ангел продолжает свою тоскливую песнь про мигрень, Дорогуша сетует, что почти в каждой стае теперь обитает прекрасный пол, а они теперь белые вороны.       Когда дорисовываю рисунок и вставляю в иглу фиолетовую нить, замечаю как за мной наблюдают с одной из верхних кроватей. Слон смотрит завороженно, я делаю вид, что не обратила внимание. Цветы совсем небольшие, поэтому на один я трачу не более пяти минут. Когда на полотне расцветает третий он уже сидит рядом, не отрывая взгляда от изделия.       Я вспоминаю, как в свои первые дни в Доме побаивалась Неразумных. Кукла объясняла мне, что они — это дети в телах взрослых, только именно это и внушало страх. Не то, что они отличаются, совсем нет, мы все здесь из одних осколков. Дело было в том, что дети — самые жестокие люди, ведь они не осознают последствия своих поступков, поэтому говорят и делают все что вздумается. Разумеется, когда большинству объяснишь, что некоторые вещи обидны для окружающих и причиняют боль, они понимают. Детям становится стыдно и от этого по их щекам начинают течь слезы. Остальным, чтобы понять чужую боль, нужно пережить свою, как бы жестоко это не звучало. Это один из уроков жизни, что для каждого свой, но ведет к одному исходу. — Нравится? — мягко спрашиваю Слона. Вышивка не идеальна, местами нити натянуты сильно, а в других слабо. — Угу, — он кивает, потом тянется руками и сразу же убирает, завидев иглу. Лицо его становится испуганным, — ты как та, с ножиками под пальцами, да? — Нет, — шепчу тихо, а затем убираю иглу в сторону, сделав закрепляющий узел. Вытаскиваю льняной платок с пятью фиолетовыми цветами из канвы и протягиваю Слону, — держи, только осторожно, он хрупкий.       Он проводит подушечками пальцев по цветам, затем переворачивает его, тянет за нитки и наблюдает, как на лицевой стороне части слегка меняются.А я смотрю на него и снова мыслями возвращаюсь в девичью. У нас ведь тоже есть Неразумные, большие дети, что всегда будут мечтать стать феями, принцессами и актрисами, не осознавая, что уже выросли. Что же может быть с ними в Наружности? Даже представить страшно. Большинство родителей постарается сбагрить ребенка в специализированное заведение, а там будет ли кто за ними присматривать? Хочется надеяться, но я то знаю, вряд ли. В других местах строгий режим, другое отношение и совершенно иной порядок. Многим будет легче нагрузить Неразумного, приписав ему в медицинской карте агрессию и чего похуже. — Видишь, даже ребенок будет рад! — восклицает Дорогуша, Слон вздрагивает, я качаю головой.       Принимаюсь собирать вещи, уже вечер, а вожака так и не видать. Невольно задаюсь вопросом, где же Стервятник. Видимо, птенцы тоже, ведь начинают поглядывать на дверь. Я пробыла в Третьей уже больше часа, пора уходить. Гупи предлагает сходить поискать его, все соглашаются, думаю. Подрываюсь с места и коротко прощаюсь, Дорогуша грустно вздыхает. Мне кажется, что это подходящий момент, но шестое чувство меня подводит, ведь Большую Птицу мы встречаем сразу после того, как Гупи закрывает дверь на замок.       Стервятник выпрямляет спину, вижу, что старается не скривиться. Глаза впавшие, темные тени ситуацию не спасают, еще больше подчеркивая замученный вид. Складывается впечатление, что его изрядно потрепали в Могильнике. Может, тоже нашли что-то не то и поэтому так долго не отпускали? Он кивает нам. — Так что там с Драконом? — действует на опережение Гупи, меня удивляет, что мое присутствие не смущает, дела ведь личные. Либо оно настолько незначительно, что его игнорируют. — Ничего страшного, вернется через неделю, передай остальным — устало вещает Большая Птица, голос хриплый, тихий. Я с интересом разглядываю пол, пока он не обращается ко мне, — уже уходишь? — Да, — мне почему-то становится неловко, — и так у вас засиделась. — Я провожу. — Не стоит, — кидаю один не осторожный взгляд на его колено, а затем поднимаю глаза и улыбаюсь, — правда, здесь же всего ничего. — Мне пришлось пропустить мою ежедневную прогулку, — он качает головой, а затем тоже приподнимает уголки губ, натянуто, — оно не болит. — Извини, — смущаюсь и немного отворачиваюсь, замечаю, что Гупи ушел, словно растворился, — тогда, предложение в силе? — Разумеется, — он глубоко вздыхает, — ты снова извиняешься, не… — Стоит, — заканчиваю вместе с ним, — знаю, просто само выходит.       Дверь Третьей дергается так, словно в комнате на неё кто-то наваливается. Стервятник громко цыкает, за ней начинаются перешептывания, которые быстро стихают. Он, с усилием, чуть не закатывает глаза, я решаю не оставаться здесь. Мне хочется взять его за руку, но стоит ли сейчас, когда Стервятник не в настроении? — Идем, — решает Большая Птица за меня и протягивает свободную ладонь, — здесь слишком людно.       Рука Стервятник сухая и, самое главное, теплая, это приятно. Мы идем с лестничной площадке медленно, оба молчим, утопая в своих мыслях. Они настолько тягучие, что совсем на мгновение, мне кажется, словно ими заполняется все пространство и любой желающий может узнать их. В моих воспоминаниях о разговоре с матерью, опустошённый взгляд Бедуинки и размышление о том, что же делать дальше. Большая птица тоже задается этим вопросом, но в меньшей степени. Мне почти стыдно, что я стараюсь залезть в его размышления, но это выходит случайно. Стервятник корит себя, в последнее время ощущаю это все отчётливее, сегодня особенно. Кажется, словно стены лазарета напомнили ему о ком-то важном. Становится паршиво, ведь есть у меня одно предположение на этот счет. Могильник не просто так имел свое название, а Стервятник как-то обмолвился, что у него был брат. Я в который раз жалела, что не попала в Дом раньше, ведь тогда у меня была бы возможность знать точно, а не теряться в догадках. — Я видел, — неожиданно, но мягко начинает он, а я вздрагиваю, вырываясь из своих мыслей, — как вчера тебя ввели в учительскую. Что-то случилось?       Только сейчас осознаю, что мы уже стоим перед самой лестницей. Оглядываю помещение, кроме нас никого нет и, формально, можно расслабиться и говорить свободно. Хотя, здесь, в Доме, даже думать о чем-то было рискованно, все и так будет известно кому-то. — Звонок от матери, — отмахиваюсь, а затем поднимаюсь на пару ступенек, утягивая его за собой, — думала забрать меня, — словно в замедленной съемки вижу как желтые зрачки расширяются, а тонкие губы приоткрываются. Спешу добавить, — все обошлось, она не приедет.       Большая птица еле заметно выдыхает и отворачивается, словно смущаясь своему короткому проявлению эмоций. Вечно так, никогда не понять, что же он чувствует на самом деле. Казалось бы, просто принимай эту маску, убеди себя, что она искренна и юноша со всем справляется, да не думай об этом. Да только я эгоистка, которой нужно знать, что ей доверяют, лишь тогда она ощущает себя нужной.       Протягиваю ладонь к его лицу, а затем встаю на носочки, лишь на мгновение прижимаюсь губами к его щеке. Это действует моментально, Стервятник тут же приходит в себя. Тяну его ближе к стене, так, чтобы в случае чего мы могли услышать случайного прохожего и остаться незамеченными. Когда упираюсь в неё, меня пробивает дрожь от внезапного холода. Стервятник откладывает трость и располагается так, что меня можно увидеть, только приглядевшись. — Меня больше волнует, что же происходит с тобой, — произношу мягко, а сама испытывая смотрю прямо в желтизну глаз. — Что же? — улыбается, кажется, даже посмеивается, только от этого морщинки становятся только более заметны. — Это ты мне скажи, — хочется вздохнуть или покачать головой, — ты постоянно где-то не здесь, словно терзаешь себя чем-то. — Я, — замирает обдумывая. Понимаю, что сейчас он сменит тему и солжет, — просто устал, а посещение Могильника навеяло горестные воспоминания, даже говорить о которых сходно мучению.       Ошибаюсь, Стервятник не лжет, а говорит часть правды, покрытую вуалью. Не меняет тему, просто дает понять, что желания копаться в ней нет. Этого мне достаточно. — Могу ли я, — делаю к нему шаг, пространства между нами не более десяти сантиметров. Стараюсь подобрать слова, выходит откровенно плохо, — помочь тебе расслабиться?       Большая птица неожиданно кашляет, а затем закрывает глаза ладонью, прерывая зрительный контакт. Такая реакция окончательно выбивает меня из колеи, особенно в тот момент, когда Стервятник притягивает меня свободной рукой. Утыкаюсь носом в юношескую грудь, втягивая запах трав и ацетона. Чувствую тяжесть его головы на своей макушке и руки на талии, что обвивают, прижимая ближе. Расслабляюсь, отвечая на объятья. Это слишком для больного сердца, не может оно позволить ему биться так сильно. Кажется, меня целуют в макушку. — Ты и в правду пахнешь корицей, — внезапно шепчет Стервятник, мои уши и щеки обдает жаром. — Это то, что меня обозначает, — отвечаю так же тихо, меня слышат, — удушающий, да? — Нет, очаровательно, — Большая птица вырисовывает некий узор на спине, движения пальцев, словно оставляют пылающий след, — я вспомнил кое-что. — Что же? — замираю, заостряя уши. Его действия одновременно убаюкивают и будоражат. — «Для каждого замка существует свой ключ», — цитирует Стервятник знакомую мне фразу, — «может ли мудрая птица помочь его подобрать?».       Мычу нечто не связанное, ощущая самый настоящий стыд и смущение. Мне почти физически плохо от глупости и несвязности этой фразы, с которой и был запущен процесс. Это была та самая надпись, что была оставлена мной рядом с посланием Вожака Птиц и натерла корицевым маслом. Муха почти каждый день ворчала о невозможности появляться в мужском коридоре из-за удушающего запаха. Ох, находись она в нашей в комнате чаще, даже не учуяла бы! — Не знала, как к тебе подойти, — признаюсь честно, а затем добавляю, немного отстраняясь, — в голову пришла идея оставить послание и я поддалась импульсу, поэтому все получилось столь неказисто. — Это было занятно, — Стервятник заправляет одну из выбившихся прядей мне за ухо. Кажется, он перенял мой жест, хотя, вряд ли знает о его истинной цели, — признаюсь, я целых три дня старался понять, кто же являлся её автором, хотя ответ… — Можно было почуять? — заканчиваю за молодым человеком, когда он замолкает в поиске подходящей формулировки. Один вопрос всплывает в мыслях, и, не удержавшись, любопытствую, — но как же ты понял? — Да, именно так, можно было почуять, — хмыкает, склоняя голову на бок, — это достаточно долгая история, а у нас мало времени. Скоро выключат свет.       Пришел момент, когда нам действительно пора разойтись по этажам, чтобы не пробираться сквозь темноту, таившую в себе самые различные вещи. Сжимаю ткань его пиджака и снова разглядываю в желтые, по настоящему птичье, глаза, озвучиваю то, что уже давно было на уме. Момент кажется подходящим. — У нас накопилось очень много таких историй, — стараюсь сказать спокойно, словно обыденность. Слишком боюсь спугнуть Стервятника неприятным напоминанием и, возможно, себя, — а времени действительно мало. — Знаю, — произносит равнодушно, словно он не здесь. Смотрит на меня, затем отводит глаза в сторону, лишь на секунду. Этот жест можно и не заметить, но он все равно навевает странные ощущения. Большая птица в очередной раз меняется в лице, легко улыбаясь одними краями губ, — кажется, несколько минут назад, ты предлагала помочь мне расслабиться?       Киваю, склоняя голову в сторону, лишь на мгновение мелькает мысль, что это не моя привычка. — Предложение все еще в силе? — Разумеется, — пытаюсь скрыть разочарованный выдох, еще одна тема осталась не раскрытой. Я уже устала вести их счет. Прикрываю глаза, а затем улыбаюсь, стараясь переключиться, — появилась идея? — Да, только… — Стервятник ждет вопроса, я приподнимаю брови. Он, видимо удовлетворен этим, продолжает, — только не расскажу.       Убираю руки с его пиджака театрально скрещиваю их, одновременно хмурясь. Смотрю прямо в глаза, выжидая. Я все еще упираюсь спиной в перила. Знает же, что пугаюсь неизвестности. Зато вид Стервятника неожиданно довольный, что ж, ради такого можно и смириться ней. Искренняя улыбка Большой птицы отдает сбивчивым стуком сердца. Он, усугубляя ситуацию, немного наклоняется, располагая свои ладони на моих плечах и слегка оглаживая их. — Мне стоит бояться? — спрашиваю обреченно, руками сжимаю плечи. — Уже давно, — Стервятник усмехается, глаза сверкают, — согласишься ли ты составить мне компанию следующей ночью?       Чувствую, как почти угасший жар щек вспыхивает с новой силой, да так, что его хватает, и на уши, и на шею с плечами. Составить компанию ночью… В голове начинают мелькать мысли и образы, что ситуацию только ухудшают. Я мотаю ей, видимо совсем растеряв воспитание, они не уходят, становясь еще красочней. — Значит, — шепот кажется огорченным, — нет? — Да, — резко поднимаю на него глаза, встречаясь с непониманием. Затем, начинаю распинаться, заикаясь и горя, — то есть, я согласна, просто я не ожидала, но если это ты, то… — Ты о чем? — перебивает мой поток мыслей, а затем, видимо приходит к осознанию чего-то, ведь так же стремительно краснеет. Он четырхается, делая шаг в сторону, закрывает глаза ладонью и отворачивает голову, — нет, я не имел это ввиду.       Наступает неловкое молчание. Я любуюсь чужими малиновыми щеками и одновременно с этим ругаю себя за глупость, да порочность мыслей. Стервятник закуривает, на меня старательно не смотрит. Могу поклясться, сигарету сжимает крепче, чем обычно. Дым горечью оседает на языке. На третьем этаже раздается громкий голос Душеньки и визг Габи. Почти символично. — Значит, — смущенно улыбаюсь, — жду тебя завтра ночью?

***

      Уснуть не получается, спустя столько времени я впервые оказываюсь в полной тишине. Размышления неминуемо захватывают, не оставляя ни одного шанса. Темнота сегодня густая, такая, что даже привыкшие глаза не могут разглядеть хоть что-нибудь. Попытка отвлечься проваливается, окончательно выбивая из колеи. Стараюсь визуализировать, ведь комнату знаю, как свои пять пальцев.       В правом верхнем углу сеть одинокой паутины без хозяина. Когда он покинул это место мне неизвестно, это было еще до меня. Неприкосновенность брошенной паутины охраняла Нимфа, убеждая нас, что рано или поздно там поселится кто-то другой. Это было глупое и наивное предположение, о чем не раз говорила Химера. Я была с ней согласна. Там собиралась пыль, что периодически падала на пол, когда её становилось слишком много. Так и до аллергии было рукой подать. Мы обе паутину не трогали. Казалось, даже воздух стал более удушающим. Было ли это знаком появления Иерихончиков или же триумфа тех призраков Дома, что были не прочь пополнить свои ряды до Выпуска? Что ж, загадочные существа в любом случае появятся, а вторые… Так ли они были жестки? Возможно, учитывая отношение к ним. Их вещи прятали подальше, либо же уничтожали, как и любое напоминание. Затем, старались не говорить о них, словно этих людей и никогда не было. Я старалась не думать о призраках, но меня пугало то, что от них ничего не оставляли. Вероятно, именно поэтому всегда завораживалась рисунками Леопарда. Смерть в Доме была частым гостем, настолько, что оставила свой росток. Возможно, даже не один. Она пугала не так сильно, как факт того, что меня попытаются стереть.       Еще одна вещь, о которой я предпочитала не думать — мое заболевание. Митральный стеноз, возникший вследствие перенесенного ревмокардита, плюсом к нему сердечная недостаточность. Дрянь редкостная, такая, что даже отойти в иной мир без мучений будет сложно. В некоторых случаях, порок успешно поддавался коррекции и человек продолжал свое существование, в других все складывалось печально. При каждом течении болезни давался свой прогноз от одного года до десяти и более лет жизни. В моем случае даже примерных цифр не давали. Заболевание, после начала приема препаратом, замерло. Мне не становилось лучше, но не было и хуже. Редкие приступы стенокардии, одышка после сильных нагрузок и аритмичный пульс стали моими верными спутниками, без которых было непривычно. Разумеется, существует вариант оперативного лечения и, скорее всего, если я пойду в Наружность, он мне понадобится. Хочется курить, но сигареты внизу, а мне не хочется будить Химеру.       Изнанка… Еще один вариант пути. Там будет ровно два выбора: быть рядом с Марой или тонуть в одиночестве в одной из холодных многоэтажек. Первый вариант ненадежный. Какой бы прекрасной не была наша последняя встреча, это была Мара с её переменчивым характером и внутренними конфликтами.       В очередной раз прислушиваюсь, есть здесь некто, что сможет услышать мои мысли? Хотя, их в любом случае от Дома не скрыть. Чем же он является, раз так сильно проникает в каждого из нас? Один из тех вопросов на который я вряд ли узнаю ответ.       Было невозможно ни думать о еще об одном обстоятельстве, что отзывалось приятным чувством. Стервятник — человек, который слишком сильно вклинился в мысли. Я и сама не заметила, как с нетерпением стала ждать встречи, да стараться выглядеть при нем лучше. Он нравился мне. Нет, я испытывала нечто большее, чем просто нравится. Это были желания, многочисленные и поглощающие с головой. Видеть каждую эмоцию, даже самую сокровенную, что просачивалась за мнимым спокойствием. Слышать голос, что отдавал уже приятной хрипотой, а совсем ранним утром становился более низким. Запоминать все, что скажет, впитывая в себя. Прикасаться и чувствовать, что Стервятник прикасается в ответ. А еще, мне хотелось быть рядом. Сейчас, проживая остаток беззаботных дней, и дальше, после злосчастного Выпуска.       Все это пугало. Во-первых, тем, что я менялась и все чаще совершала необдуманные поступки. Во-вторых, мне оставалось только гадать испытывает Стервятник нечто похожее или нет. Я понимала, что нравлюсь ему, иначе зачем было проводить столько времени вместе, позволять проникать в личное пространство и возиться со мной. Но не знала, просто ли это увлечение Большой птицы до Выпуска, которое можно оставить приятным воспоминанием о прошлом или же нечто более глубокое. Спросить было страшно, ведь узнав, что это лишь интрижка, я могла рассыпаться на осколки.       Закрываю глаза, картина перед ними не меняется. Темнота, обволакивающая и глубокая, казалось еще чуть-чуть и я бесследно растворюсь в ней и своих переживаниях. Хочется кричать, вопить на весь Дом, чтобы только заполнить тишину.       По всей комнате разносится скрип кровати, а затем тяжелое частое дыхание. Вслушиваюсь в него, медленно приходя в себя. Затем раздается едва слышный всхлип и я тут же подскакиваю. Ничего не видя, отступаюсь, едва не падая. Свалиться со второго яруса кровати несмертельно, но неприятно, поэтому спускаюсь более медленно и осторожно. Химера тут же замолкает, видимо, прислушиваясь. Я спускаюсь и тут же направляюсь туда, где по идее, должен быть стол. Нахожу спички и свечу, что незамедлительно зажигаю её. Разумеется, обжигая кончики пальцев и рефлектор начинаю на них дуть. Пламя от моих действий колеблется, словно танцуя, и чуть не тухнет, а спичка падает на пол. Чудом ничего не загорается. — Сумасшедшая пироманка! — восклицает Химера и я тут же поворачиваюсь к ней, — Свечу поставь!       Только сейчас замечаю, что чаша со свечей в моих руках, опускаю ее на стол и снова смотрю на девушку. Света достаточно, чтобы увидеть испуганные глаза, явно не от моих действий, и влажные глаза. Подхожу и сажусь рядом на кровать. Химера опускает и отворачивает голову. Нахожу ее руки и обхватываю своими ладонями, девушка вздрагивает. — Ты холодная, — кривит губы, но руки не вырывает, наоборот, сжимает пальцы крепче.       В этом вся Химера. Из уст льется яд, а душа стремится к людям. Она не отталкивает, а старается сделать так, чтобы бросили её. Девушка хочет казаться сильной, грубой, но все равно желает того, чтобы кто-то был рядом в трудный период. Помнится, даже кличку получила за одно из своих прямолинейных оскорблений. От Ехидны, как бы забавно это не звучало. — Тебе приснился кошмар? — предполагаю, поглаживая большим пальцем лицевую сторону ее ладони. Химера с неохотой кивает, — о чем же? — Не важно, — в ее глазах страх, но не за себя. Девушка, словно думает о ком-то. Сама не понимаю как ощущаю это, но в голове появляется одно предположение. — Он про юношу с чердака? — озвучиваю мысль. Подтверждением мне служит вскинутый взгляд, словно стремящийся испепелить, — было сложно не заметить, что ты где-то пропадаешь. Особенно, до принятия закона, когда все девушки были на месте.       Химера вымученно стонет, стараюсь улыбнуться как можно мягче. Моя милая подруга молчит, жду, чтобы больше не давить на неё вопросами. — Да, про него, уже не первый день, — она подтягивает к себе колени, действие сопровождается металлическим скрежетом, — у нас с ним была похожая проблема, и он, — замолкает и сглатывает, — доверился мне, а потом встречи прекратились. — Это, — заглядываю Химере в глаза, — та самая проблема?       Кивает. Я прикладываю все усилия, чтобы не вздрогнуть. Два года назад мы с Нимфой увидели в окно, как Химера стояла на самом краю дома. Воспоминания о том, как я неслась туда, лишь бы не позволить ей спрыгнуть до сих пор казались свежими. Словно ножом по сердцу. В тот день был дождь, мы промокли до нитки и замерзли, а затем нас загребли в Могильник с пневмонией. Химере в историю поставили красную полоску и грозились вызвать психотерапевта. Ага, как же, потратит Акула бюджет на такую нелепость.       Это хорошо, что у нее был человек, с которым девушка могла пережить эту ситуацию. Хотя, я была уверена, что Химера даже не рассказала о ней тому юноше. Ведь не могла нагружать своими проблемами из-за смеси своей гордости и добродетели. — Кто он? — решаю спросить, хотя ответа не жду. Просто хотелось знать, к кому она привязалась так сильно, что даже во сне не может оставить, — я его знаю? — Не уверена, — она опускает мои руки и поднимает голову, — он из Четвертой, мне бы не хотелось доставлять ему неприятности, он ведь не виноват, — сжимает губы в тонкую линию, — это я, разнылась как последняя дура… — Ты не дура, — перебиваю поток самообвинений, — просто волнуешься, — заправляю зеленую прядь волос ей за ухо, — это нормально, сейчас трудное время. — Трудное, — бормочет. Мы пересекаемся взглядами, — Корица? — Да? — Я хочу дождаться его, — ее щеки стыдливо вспыхивают, даже под светом свечи я замечаю это, — поэтому, буду большую часть времени на чердаке. Тебе стоит перебраться к кому-нибудь.       Пришло мое время отводить глаза. Даже мысль о том, что нужно покинуть родную комнату пугает. Слишком много воспоминаний и моментов накопилось. Противный голос внутри добавляет дёгтя в бочку дёгтя, бормоча о Выпуске и оставлении Дома. Молчу неприлично долго. Еще не ясно, как отреагируют те, к кому возможно перебраться. Сжимаю чужое одеяло в своей руке, решаю, что для меня страшнее. Остаться одной или шагнуть в некую неизвестность? Закрываю глаза, перед ними мелькают картины моего пребывания на Изнанке. Старая, разрушающаяся комната, и соседка, которую, в лучшем случае, я видела раз в сутки. Ситуация отличается лишь тем, что Химера для меня близкий человек. — Я больше не боюсь, — легко улыбаюсь, чтобы слова звучали более убедительно, — оставаться одной.       Химера вглядывается в мое лицо внимательно, а затем выдыхает и качает головой. Я безумно благодарна ей за чуткость и мне хочется отплатить той же монетой. Только сейчас неподходящее время. — Поговорим утром? Сон, что так долго не шел, решил накрыть меня волной. Да и не только, учитывая что и Химеры глаза слипаются. Хочу отпустить руку девушки, держит крепко. Смотрю на нее вопросительно. — Можешь побыть рядом? — Да, могу.       Девушка слегка приподнимается стаскивая мое одеяло за свисающий край. Затем двигается, освобождая место. Мне приходится отпустить ее руку, чтобы погрузить комнату во мрак, задув свечу. Передвигаться к кровати выходит достаточно мягко, даже ни разу не споткнувшись. Укладываюсь рядом, одеяло приятно греет. — Приятных снов, — слова остаются без ответа, ведь Химера окончательно ушла в сонное царство.       Улыбаюсь и прихожу к пониманию того, что мне сейчас спокойно. Кажется, за это короткое умиротворение я готова пожертвовать всем, лишь бы продлить его.