Шкатулка

      На следующий день я остаюсь одна. Компанию мне составляют разве что головная боль и слабость во всем теле. Разбудил звонок, судя по освещенности, оповещающий об обеде. Понятия не имею, как я смогла проспать завтрак. Встать оказалось невероятно трудной задачей, выходить не хотелось. Это парадокс, впервые за очень большое количество времени мне было страшно находиться среди людей. Пугало то, скольких из них я не увижу.       Глубоко вдыхаю воздух, осознавая, что на меня снова накатывает. Все же поднимаюсь с целью принять душ, ведь вода может смыть эти мысли. Захватываю с собой какую-то футболку, штаны, напоминающие шаровары и чистый комплект белья. Хоть я и одна, но коагулировать голой по комнате казалось как-то непривычно. Качаю головой, а ведь выходить в одном полотенце к соседкам стыда не было. Выкручиваю воду на самую высокую температуру, которую могу вынести. Стою долго, поражаясь тому, как не стала вареным раком или откинулась от внезапного чувства бодрости. Выхожу только тогда, когда вся кожа приобретает болезненный красный цвет, и даже конечности кажутся теплыми.       Футболка оказывается не моя, хотя, ее хозяин наверняка забыл о ней. Это оказалась та самая, в которой я спала, когда случайно осталась в третьей. Подношу её к носу и вдыхаю. Она пахнет травами, сигаретами и чем-то токсичным. Запах напоминает о Стервятнике и я улыбаюсь, словно полоумная. Надеваю футболку, радуясь, что меня никто не видит. Вспоминаю о нашей предстоящей встрече и расплываюсь в улыбке сильнее. Это приятно до дрожи в коленках, грезить, позволять себе мечтать. Сама обозначаю себя сумасшедшей дурочкой. Розовые очки очень больно и быстро бьются. Только вот… Сейчас мне все равно.       В комнате уже несколько дней царит беспорядок, но я замечаю его только сейчас. Ничего удивительного, все это время казалось одним страшным сном. Каждая вещь напоминает о ком-то, и я принимаю тяжелое и серьезное решение. Убрать все, что смогу.       Начинаю со стороны Нимфы и Мары, снимаю со стен плакаты, наклейки и вырезки из газет аккуратно складывая все в коробку. Попутно уничтожаю всю еду, которую плучается найти, делаю пометку все же прийти на ужин. В Доме была негласная традиция, стирать напоминания об ушедших. Было все равно где они. Реже всего детей забирали ПРИПЫ, причины не имели ценности, был ли это перевод в другое учреждение или же поздно проснувшийся родительский инстинкт. Чаще всего дети умирали, а это совершенно не оставляло даже шанса на то, чтобы увидеть их. Разве что, призраком в стенах Дома.       Под многочисленными цветами на стене Мары оказываются записи, выведенные шариковой ручкой прямо на обоях. Пробегаю по ним мельком. Это оказывается своеобразный личный дневник, читать который не хочется. Я скручиваю ее матрас и закидываю на верхний ярус. Это расточительство сил, каждый раз лазать, когда есть возможность спокойно спать внизу. К тому же, личного пространства и уединения будет много.       Сторону Химеры стараюсь не трогать, лишь заправляю постель. Свою же, стаскиваю на кровать Мары. Потом разгребаю бардак на столе. Мою кружки с содой, стирая с них чайные следы. Перебираю одежду в шкафу, складывая некоторые вещи в синий пакет с надписью «Феникс». Вытираю пыль со всех поверхностей до которых могу дотянуться. Особенно задерживаюсь на подоконнике, ведь нужно как-то очистить спатифиллум от пыли. Аккуратно опрыскиваю его листья водой, белые бутоны не трогаю. Стервятник учил обращаться с ним именно так, когда вручил его. Мягко улыбаюсь, считай, подарок, приятно.       Только успеваю домыть пол, как в дверь стучат. Понятия не имею кого могло привести, ведь ночь еще не захватила свою власть и для запланированной встречи рано. Кричу, что открыто. Мысленно предполагаю, кто это же может быть. Кукла? Только если она узнала, что я одна и забеспокоилась. Бедуинка? Был бы слышен звук колес. Падаль? Возможно, но стучит он громче. В любом случае сейчас, мне бы не хотелось видеть хоть кого-то. Не в тот момент, когда одной стало спокойно.       Дверь открывает, это Весталка. Неожиданно. Внимательно смотрю на нее, в ожидании ответа, зачем я ей понадобилась. Она вздыхает, понимая, что это будет сложно. Мне становится немного неловко.       Веста показывает на меня, а затем имитирует походку пальцами, кидая взгляд в глубь Коридора в сторону учительской. — Секунду, меня зовут, верно? — девушка кивает, — И кто же?       Она выпрямляет спину, задирает подбородок и смотрит строго. Не так, как та, кого девушка пародирует, но я понимаю. Тот взгляд повторить сложно, он сочетает в себе комбинацию из равнодушия и презрения. Смешать в соотношении два к одному и взболтать. — Крестная, — произношу сама для себя, Веста снова кивает. Стараюсь выглядеть расслабленной и мягко улыбаюсь, — спасибо, сейчас подойду.       Веста скрывается быстро, оставляя здесь неприятную новость. Втягиваю носом воздух, мысленно готовлюсь ко встрече с Крестной. Не тороплюсь, оттягивая ее. Спокойно выливаю воду, прополаскиваю тряпки и надеваю одну из длинных юбок. Ту самую, со свежим швом из серебряных нитей. Футболку не меняю, убеждая себя в том, что и так задержалась. Все равно никто и внимания не обратит. Никому я и не сдалась.       Крестная была единственной из воспитательниц Дома, которую девушки уважали или боялись. Овцу не воспринимали всерьез, слишком мягкая. К Душеньке относились с неприязнью. Признаться, на первый взгляд, она показалась мне той самой классной женщиной, что было бы с нами на одной волне и к которой было бы не страшно подойти. Я ошиблась. Душенька оказалась мерзкой настолько, что могла завидовать детям.       Крестная была самой сложной. Перед такими стоит железная стена, не позволяющая понять истинные мысли намерения человека. Она была воспитателем старой закалки и я уверена у нее был багаж достаточного карьерного стажа, чтобы найти себе работу получше. Что она забыла здесь, в Доме, для меня было настоящей загадкой.       Перед дверью в учительскую меня начинает одолевать сильное желание развернуться и уйти. Но лучше идти сразу как позвали, иначе Крестная сама придет к тебе. В этом случае, все будет более печально. Для кого-то хватало ее сурового взгляда, чтобы впасть в ужас. Я боялась клетки. Стучу, предупреждая о своем присутствии. Получив короткое «Войдите» отворяю дверь и тихо, словно мышь, ступаю в комнату.       Крестная сидит за столом, заполняя некий документ. Ох, я слышала, что и бумажная работа у нее шла быстрее всего. Машина, лишенная человеческих качеств. — Добрый день.        Она даже не отрывается от работы, игнорируя моё присутствие. Что же, оповещать о нем я не собираюсь. В эту игру могут играть двое. Присаживаюсь на стул перед ее столом, он предательски скрипит, но воспитательница даже не обращает внимание. К лучшему, все к лучшему.       Это был простой деревянный стол, зацепиться было не за что. Я начала буравить взглядом Крестную, пока не заметила на документе в её руках одну особенность. Казалось, ничего необычного, такие заполнялись на каждого ребенка законными представителями, а затем передавались воспитателям. Только вот, на нем было мужское имя, а сам документ заполняла Крестная. Стараюсь расправить спину и вытянуться, с целью узнать на кого же он. Не получается. Крестная, видимо заметив мои действия, переворачивает лист бумаги. Окидывает меня испепеляющим взглядом. Делаю как можно более невинное и непонимающее лицо. — Я что-то натворила? — легко улыбаюсь, рукой сжимаю нижний край футболки. — Пока нет, — на лице женщины ни капли эмоций, — но именно вы находитесь в риске не надлежащего поведения, юная леди. — Я? — искренне не понимаю, мои глаза удивленно расширяются, — позвольте узнать, почему? — На сколько мне известно, — она поправляет оправу очков, в затем выдает то, чего я и ожидать не могла, — вы состоите в романтических отношениях с одним из представителей мужской части, а это, чревато последствиями. — Какими же? — заглядываю Крестной в глаза, в попытке найти там хоть намек на шутку. Ситуация до ужаса абсурдна. Крестная, обсуждающая с воспитанницей, личную жизнь. — Беременностью, — она складывает руки на столе, — к примеру.        Окончательно выбиваюсь из колеи. Это финиш, финита ля комедия, финал безумия воспитательниц Дома, для которого у меня не хватит цензурных слов. Нужно бежать, так быстро и далеко как смогу. В противоречие своим мыслям, продолжаю сидеть, комкая несчастную ткать. — Не думаю, — произношу громко, — спасибо за заботу, но не думаю, что это мне грозит. — Но все же, — твердо произносить, так, что по спине идут мурашки, — в вашем возрасте, зачастую совершают ошибки, которые могут испортить жизнь. К тому же, ваш избранник, — выплевывает последнее слово, — деструктивен. — Извините за бестактность, — одна мысль резко появляется в голове, — но вам какое дело? Скоро Выпуск, после которого Дом не будет нести за меня ответственность. — Как воспитателю мне важна судьба моих воспитанников, — Крестная приподнимает уголки губ, я мысленно радуюсь, что она обычно не улыбается. — Не делайте вид, что мы для вас хоть что-то значим, — решаюсь на дерзость. Мне определенно не нравится этот цирк, — вам плевать на каждого из нас.        Наблюдаю, как зрачки глаз женщины сужаются, а ноздри еле заметно расширяются. Кривой улыбки больше нет. Она зла, определено. — Я повторюсь, раз у вас существует необходимость в повторении информации для ее понимания, — а речь все такая же безэмоциональная, словно пустая, — меня волнует ваша будущая жизнь. Вот вы, уже определились с местом дальнейшего обучения?        Ох, меняем тему. В месте солнечного сплетения неприятно жмет. Знак подступающей паники. Возникает ощущение, словно Крестной что-то от меня хочет. Звучит бредового, но это самая логичная причина этому допросу. Делаю глубокий вдох, стараясь, чтобы это выглядело незаметно. Я тоже умею искать обходные пути и показывать лживую вежливость. В эту игру могут играть двое. — Я все еще в раздумьях, — рассматриваю лицо женщины, глаза у неё хищные, но слишком знакомые, — извините, если показалась грубой, не часто нас вызывают в кабинет с целью заботы, — от своей же фальши зубы сводит, — можно у вас кое-что спросить? — Видимо, мне стоило быть более внимательной с самого начала, — Крестная поправляет оправу очков. Её пальцы длинные и красивые, даже несмотря на вялую кожу и еле заметные узлы на суставах, — что тебя интересует? — Почему вы решили работать здесь? — вопрос выходит резким и я спешу добавить, — в том смысле, что это место желает лучшего, а вы очень… — мысль обрывается, выпаливаю первое не обидное словно, — образованная. — В моем возрасте достаточно трудно с трудоустройством, — она блефует. Отец как-то говорил, что существует огромная нехватка педагогов. Я заставляю шестеренки в голове работать. Крестная оказалась в Доме определенно не просто так, — почему вы интересуетесь? — Работа воспитателя кажется мне очень интересной, — теперь блефую я, — только достаточно трудной для личной жизни, — вспоминаю о перевернутом документе, — у вас же есть дети или внуки? — Не понимаю, к чему этот вопрос, — Крестная хмурится, я понимаю это по еле заметной морщинке на переносице. Она складывает руки и смотрит мне в глаза. — Вы почти всегда здесь, — стараюсь говорить легко, мне хочется отвести взгляд, сосредоточиться хоть на чем-нибудь, — просто подумала, что им может не хватать внимания, — скрещиваю руки на ее манер и делаю рискованный шаг, — разумеется, если они не рядом.        Крестная молчит, ее лицо приобретает совершенно иной оттенок, которые мне не нравится. Морщинка на лбу разглаживается, концы губ приподнимаются. Она кажется безмятежной. Глаза опущены на документ. — Вы несете бред, — заключает женщина и встает со своего места, я делаю то же самое. Мне неожиданно очень сильно не хочется, чтобы она вышла из моей зоны видимости, — на сегодня все, — женщина поднимает глаза, — надеюсь, что наш разговор будет полезен для вас. Особенно, первая его часть.        Доигралась.

***

       Даже простая ночь в доме — не надежное явление, ведь неизвестно, что же может ожидать тебя в ней или, куда ты забредешь. Большинство людей дома старались не выходить из своих спален. Остальных, можно назвать глупцами и безумцами.        Глупцами были те, кто не верил в ее опасность и самозабвенно наслаждались тихими и темными коридорами. Они, словно охраняемые кем-то свыше, либо же собственным невежеством, всегда возвращались на место ничуть не изменивших. Разумеется, не все. Некоторые из них все же исчезали. Дальше, лишь дело случая. Кто-то не возвращался, теряясь в неизвестных им местах. Другие же, те кому повезло больше и они снова были на лицевой стороне Дома, в ночные коридоры больше не заглядывали, а если приходилось, всегда держали под рукой источник света. Был ещё третий вариант — они становились безумцами.        Безумцы — те, кто знает, что их может ожидать, но все равно идут. Иногда, даже в поисках. Кому-то из них легче найти нужный путь, другой же просто бесцельно ходит, ожидая момента, когда он откроется.        В Доме, разумеется, есть свое название происходящему. Говорить об этом запрещено и даже мысли не желательны. Но плод сладок, потому что запрещен, а на каждое правило можно найти обходной путь. В моей ситуации — туманные определения и мысли. В этом меня переплюнет разве что Табаки, но он совсем иной случай.        Останавливаюсь, когда добираюсь до лестницы на третий этаж. Колено разнылось, а мне еще не известно, к чему приведет назначенная встреча. Отправимся ли мы в неспешную прогулку или же найдем укромный угол, где сможет остановиться. С Корицей никогда не было ясно, к чему все придет. Достаю пачку сигарет из-под кармана пальто. С самого первого пересечения, когда неизвестная девушка улыбнулась мне, а на следующий день оставила послание на стене. Записку с просьбой, что по началу казалось абстракцией, но не прямым смыслом. Корица оказалась занятной. С ней легко было обсуждать книги, мифологию, музыку и множество других вещей. У девушки на все были свои мысли. Усмехаюсь и закуриваю. Иногда, их было даже слишком много. Несмотря на это, Корица, могла слушать. Нонсенс, но с ней, утопающей в своих тревогах, было спокойно.        Стряхиваю пепел на пол. Затяжка затяжкой, сигареты становится все меньше, а дым все более едким. Многое пошатнусь после самой Длинной ночи, когда за несколько лет после смерти брата я испытал страх и обиду. А еще самую настоящую злость, ведь злодейка судьба снова отбирает нечто важное, хоть и более хрупкое. Словно дурной, все три ночи, когда Корица была без сознания, я навещал её. Все что я делал — это смотрел. Вспоминал ее улыбку с ямочками на щеках, расцветающий пьяный румянец и опухшие от слез глаза. Теперь лицо не выражало ничего. Тушу огонек о стену, окурок оставляю в одной из дыр в ней же. После того как Корица пришла в себя, все стало хуже.        А виной тому, мой эгоизм и желания. Мне хотелось коснуться. Разгладить хмурые морщинки на лбу, заправить волосы за уши, провести по щеке, почувствовать чужую кожу под пальцами. Я все чаще стал вспоминать один и тот же закон Дома. Не помогало. Корица, не ведая, что творит, стирала его, позволяя мне слишком много. Это пугало, с каждым прикосновение, хотелось больше.        Беру в руки трость, ощущаю ее тяжесть. Это некий ритуал, позволяющий очистить голову. Впереди легкая задача для большинства, но трудная для меня — подняться по лестнице. Нога начинает ныть, словно знает, что ее ждет.        Первые ступени одни из самых сложных. Я готов поклясться, что они отличаются по высоте. Из-за этого неудобно ставить трость. Приходится тащить её грузом, опираясь на поручень у стены. Кроме меня здесь ни одной живой души. Даже двух несчастно влюбленных нет. Я точно знаю, Красавица, как и все птенцы, сладко спит в Гнездовье. Такое спокойствие редкость, по правде говоря. Мне остается только надеяться, что в мое отсутствие все будет в порядке.        Ступени посередине страшно скрипят. Неудивительно, днем многие сидят на них. Это укромный уголок, в котором тебя не видно сверху и снизу. Об них тушат сигареты, проливают разные жидкости и роняют вещи. Все же, есть у меня спутник. Мы с ним слишком крепко связаны и выбора, кроме как следовать за мной у него нет. Тень… В последнее время он находит способ уходить, создавая еще одно противоречие. Я искренне хочу отпустить брата, но в тоже же время держусь за него. Каждый раз, оставаясь наедине с самим собой, безуспешно пытаюсь дотянуться до тени брата своего. Справился бы Тень с чувством одиночества? Да, он был лучше меня, добрее, сильнее. Это ему должна была достаться нога в день, когда из одного целого сделали искривленные жалкие части. Именно Тень должен был жить.        К концу лестницы нога горит и я понимаю, что придется остановиться. На третьем этаже мне не комфортно даже ночью, это не моя территория и обитель. Даже забавно, если мне дурно всего в нескольких шагах от привычного места обитания, то что было бы в Наружности? Кривлюсь, не в силах удержаться. Страшное это место, знакомое большинству из нас лишь по черно-белым снимкам. До сих пор не могу поверить, что моим птенчикам, Корице и даже мне, возможно, придется с ней столкнуться.        К сожалению, вариантов развития событий после Выпуска слишком много, но одновременно с этим недостаточно. И ни в одном из них я не в силах вообразить себя. Уйти на Изнанку? Из меня даже Прыгун так себе. Уже хорошо, если получится туда попасть. Хотя, с каждым разом это все труднее, чем бы я себя не травил. А это полбеды, ведь в любой момент ты можешь вылететь оттуда.        Достаточно быстро пересекаю девичий коридор. Он не так ярко расписан. В основном здесь сердца с первыми буквами кличек внутри и неловкие надписи комплименты. Это принесла мужская часть Дома, оригинальные женские следы найти сложнее. Большинство из них оставлено очень давно. В то чудное время, когда не было ни закона, ни Крестной, заставляющей смывать все, что возможно. Не сдержанно кривлюсь, моя дорогая родственница слишком глубоко въелась в стены Дома. Словно аспергилл чёрный, отравляющий всех, кто по несчастью окажется рядом.        Оказываюсь у двери нужной комнаты и стучу. В ответ — тишина. Это заставляет мгновение растеряться. Самым правдоподобным вариантом является то, что Корица просто уснула. По этикету, мне следует уйти и прояснить ситуацию утром. Застываю на месте, с мыслью, что связка ключей на шее поможет проверить мою теорию, для того чтобы… Причина не находится. Втягиваю воздух и признаюсь самому в себе в одном эгоистичном желании. Мне хочется увидеть девушку. Это неправильно, частично аморально и совершенно точно не то, что я должен сделать. В голове всплывает образ Корицы, сладко спящей. Мимолетное воспоминание, легче от которого не становится.        Тянусь к связке ключей на шее. Я собираюсь просто проверить, все ли хорошо с ней. — Убирайся, — слышу скрипучий звук из темноты, — её там нет.        Поворачиваю голову в его сторону. Чей-то силуэт прячется в темноте, так глубоко, что и личность определить сложно. Фигура женская, почти миниатюрная. Изгибаю бровь и выпрямляю спину. Кто же это? Человек, один из призраков Дома или существо с Изнанки? В любой вариации, настрой у этого создания неблагоприятный. Только делать что-то по чужой указке я не собираюсь. — С кем я говорю? — когда не получаю ответа, делаю голос строже, как для провинившихся птенцов, — Покажись. — Тц, — силуэт приближается, плавно, как призрак, только оболочка все же человеческая, смутно знакомая, — а с первого взгляда кажешься более вежливым. — Я вежлив, для тех, кто заслуживает, — сжимаю трость, боль в ноге внезапно дает о себе знать, стоически держусь, — не для тех, кто дает указания, не показав свою личность. — Моя вина, — миловидное девичье лицо искривляется в неестественной улыбке, — хотела сказать, что тебе следует уйти.        На голове девушки — венок, свежий, с белыми лилиями. Волосы светлые, как солома, а глаза смотрят в упор. — Думаю, я решу сам, что мне следует сделать, — встаю рядом с дверью и опираюсь спиной стену, — спасибо за совет, Мята, — достаю сигарету и усмехаюсь, девушка все еще смотрит в упор, обнажив черные зубы, — что тебе от меня нужно? — Хватит играть с Корицей, — усмехаюсь, щелкаю зажигалкой, — ты только держишь ее на месте.        Голос девушки раздражен, а мне неожиданно хочется засмеяться от глупости ситуации. Вернее, от непонимания. Качаю головой и глубоко затягиваюсь. Нужно заканчивать этот разговор, пока он ещё не успел начаться. Мнение незнакомцев для меня абсолютно не важно. — Скажи это ей, — выдыхаю дым, мне хочется прикрыть глаза, но нельзя терять бдительность, — а от меня рекомендую, держать подальше со своими советами. — А то что? — фигура делает несколько шагов ко мне, только сейчас замечаю, что она боса, поэтому и двигается так тихо, — я тебя не боюсь.        Все таки смеюсь, наблюдая, как силуэт тени становится более отчетливым. Мой немой защитник и щит, отводящий от меня всех. С редким исключением. Выпрямляю спину и делаю уверенный шаг к Мяте. Она замирает и резко отступает. То-то же. Мне рассказывали о том, какие ощущения я вызываю. Мерзкий могильный холодок, запах чего-то гниющего и липкая тревога. Первое замечают не многие, второе я скрываю под запахом мятной жвачки и табака, последнее чувствуют все. Глаза девушки загораются злобой, она скалит зубы, словно зверь, загнанный в угол. Я гадаю, что же это существо, пересекшее границу, хочет сделать. Броситься и расцарапать мне лицо своими когтями или же сбежать? — Стервятник?        Робкий голос виновницы торжества прерывает нас и мне не удается узнать, чем все могло закончиться. Я, видимо совершенно оглупев и растеряв остатки самосохранения, поворачиваюсь к нему. Моё счастье, что это оказалась настоящая Корица. Девушка, видимо еще не привыкшая к темноте, держится на расстоянии. Улыбаюсь, хорошо, что она думает о своей безопасности. — Да, это я, — слышу, как Корица выдыхает. Она всегда на долю секунды задерживает дыхание, если волнуется. Интересно, знает ли девушка об этом?        Вспомнив о еще одном обстоятельстве, оборачиваюсь, чтобы ничего не увидеть. Мяты на месте нет. — Ты один? — Да, — усмехаюсь и перевожу взгляд на девушку, — а с кем мне еще быть?        Корица удивительно быстро оказалась рядом. Протяни руки и сможешь прикоснуться. Наблюдаю, как она озадачивается, слегка поджимая губы. Нижняя немного пухлее верхней, а в уголках мимические морщины, что при ее улыбке становятся чудесными ямочками. — Мне показалось, что ты с кем-то разговариваешь, — серые глаза вглядываются в мои, видимо, в поисках подтверждения. — Возможно, так оно и есть, — наблюдаю небольшие изменения в ее внешности: туго собранные на затылке волосы и кожаная жилетка на плечах, — но это был не важный и пустой разговор, — вещь определенно не ее, слишком не органично смотрится, меня это напрягает и я задаю вопрос на прямую, — чья она? — Ты снова меняешь тему, — она вздыхает. Я знаю, что это Корице не нравится, но ничего ни могу с собой сделать, — Крысы. — И как же так получилось? — в этом вопросе скрывается другой. «Где же ты была» — более четкий, от которого нельзя уйти, но я оставляю ей это право. — Долгая история, — и девушка им пользуется. Возможно, частично из-за того, что ранее от ответа ушел я.        Она становится рядом, прислоняясь спиной к двери своей комнаты, теперь я могу видеть ее профиль. Корица размышляет о чем-то. Понимаю это по отведенным в сторону глазам со скрещенным на груди руками. Задаюсь вопросом, произошло ли нечто серьезное? Сейчас, она не со мной и я, к собственному удивлению, немного расстраиваюсь. Конь рассказывал, что сегодня вылазка в Наружность за чем-то грандиозным, сейчас, я жалею что не послушал его более внимательно. Корица где-то там, рядом с Крысой и, вероятно, другими летунами, что нагнетает еще больше. Качаю головой, чтобы отогнать эти мысли, беру трость и протягиваю девушке руку, отвлекая. — Пройдемся? — стараюсь ласково улыбнуться. Одними губами, чтобы не выставлять напоказ зубы.        В коридоре, словно на зло, раздается какой-то звук. Мы прислушиваемся. Это шаги, которые медленно, но верно направляются в нашу сторону. Корица хватает меня за протянутую ладонь и тянет на себя, легко открывая дверь. Я сосредоточен на ее лице, а именно, на том, как девичьи губы складывается в озорную улыбку. Корица мягко утягивает за собой, и даже мысль воспротивиться в голову не приходит. — Я, — резко поднимает серые глаза, в них, при желании, которого у меня хватает, можно разглядеть светлые крапинки, — хотела предложить тебе зайти. Ты согласен?        Я киваю, полностью осознавая, что нужно уходить. Мне хочется взять ее лицо в ладони, рассмотреть радужку, почувствовать жар щек алеющих щек под пальцами и притянуть ближе. Это желания, которые захватывают не в первый раз и каждый все сильнее. — Чего ты хочешь? — Корица наклоняет голову. Я, осознав слова, втягиваю носом воздух. — Что? — её рука все еще в моей. Я сжимаю ладонь сильнее, кожа девушки холодная. — Чай или кофе, — ощущаю себя полным дураком, — Стервятник, все хорошо? — Да, извини, задумался, — отворачиваюсь, — Кофе. — Хорошо, — Корица улыбается и кивает на одну из кроватей, — устраивайся поудобней, я сварю кофе. — Позволь помочь, — мне нужно занять себя чем-то, но девушка отпускает руку. — Нет, — качает головой и ладонью легко толкает к указанному месту. Затем, частично пародируя, я уверен в этом, добавляет, — позволь мне поухаживать за тобой.        Это приятно настолько, что щемит в груди и одновременно с этим заставляет испытывать смущение. Трудно принимать заботу других, особенно, если сам ухаживаешь за кем-то. Меня захватывает ностальгия. Люди помогали мне и не раз. Ральф, хлопающий по плечу, Сфинкс, готовый выслушать и птенцы, готовые услужить по первому слову, но это другое.        Наблюдаю за девушкой. Она снимает с себя жилет Крысы, оставаясь в одной из своих юбок и до боли мне знакомой футболке. Невольно расплываюсь в глупой улыбке, закрывая ее ладонью.        Мы оба молчим, Корица хлопочет над туркой, я смотрю на нее. Откидываюсь на стену позади, немного проваливаясь в матрас, но выпрямляю спину и ногу. Хочется выдохнуть, накатывает внезапное облегчение. Комната наполняется уютом, я закрываю глаза и минуту растворяюсь в нем. В голове наступает тишина, та самая, от которой не хочется сбежать.        Когда кофе готово, Корица садится рядом. Я чувствую это по прогнувшейся кровати и открываю глаза. Откровенно любуюсь тонкими запястьями, родинкой на шее и ямочками на губах. Девушка протягивает мне чашку, я задерживаю свои ладони на ее чуть больше, чем нужно. Руки Корицы все такие же холодные. — Ты замерзла, — говорю уже не в первый раз, уже зная ответ. — Они всегда холодные, — а сама обхватывает чашку обеими руками, грея руки в своей обычной манере, — как в Гнездовье дела? — Царит суматоха и хаос, — вздыхаю, вспоминая родные дебри. Корица хихикает, не осознавая всего ужаса ситуации, — они все разом готовятся расправить крылья и улететь, я напуган, они все еще слишком малы. — И куда они собрались? — девушка двигается ближе, теперь, мы оба опираемся спиной о стену и соприкасаемся плечами. — Кто куда, один путь безумней другого, — кофе отдает горечью на языке и еще чем-то, я усмехаюсь, — ты добавила корицу. — Догадался, — слышу по голосу, что улыбается, — мне было любопытно, поймешь ли ты, — Корица продолжает более серьезно, — я недавно думала… — О чем же? — делаю еще один глоток, жалею, что не могу видеть ее лицо. — О нашем старом споре, — замечаю, что она так и не отпила, все еще греет руки, — Ты был прав, даже если Персефона по своему была привязана Аиду, он не имел право держать ее в Подземном царстве, как и ее мать прятать под своей юбкой, — Корица укладывает свою голову мне на плечо, всего на мгновение, ластится, словно кошка, — как бы сильно мы не любили кого-то, мы не можем держать их рядом с собой против их воли. — С того дня, я кое-что осознал, — смотрю на белый потолок, — я не могу осудить Димитру, что хотела отгородить своего ребенка от невзгод, — из одной из трещин выползает паук, навевающий не самые позитивные ассоциации, — и могу понять Аида, готового на обман лишь бы не оставаться одному. — Хах, думаешь, — распознаю дрожь, скрытую усмешкой, невольно напрягаюсь, — он не любил Персефону, а держал рядом, чтобы развеять свое одиночество? — Не исключаю, информации недостаточно, — поворачиваю голову и немного неловко целую её макушку. Она смотрит на этот разговор по другому, более лично, так, что я не могу его понять. Мне пора его завершать, — это уже новый спор, Корица.        Я перестаю говорить, а она продолжает молчать. Медленно допиваю свой кофе, девушка тоже, когда он совсем остыл, залпом. Корица встает, забирает чашки и скрывается в ванной. Без неё в комнате становится неожиданно пусто, так, что у меня получается почувствовать усмешку собственной тени. Вздрагиваю, ведь кажется, словно мой дорогой брат насмехается надо мной. Горько. Вспоминаю, что все это время, в каждую нашу встречу с девушкой, он был рядом. Немым наблюдателем скрывался в темных углах. Слушал самые личные разговоры, доверенные мне, а не ему. Это так странно, что есть те вещи, которые я не желаю разделять с ним. Сколько себя помню, особенно после смерти Тени, я умолял его быть рядом. Одна внешность на двоих, одни вещи, одни мысли и одно больное тело. Я так сильно к нему прилип, что сделал его своей тенью, а сам остался лишь отголоском его светлой души. Забавно, я тень своей собственной тени. — Прошу тебя, — шепчу темному силуэту, так похожему на меня, — позволь остаться с ней наедине, хоть на немного.        Макс уходит. Силуэт, падающий от меня, становится более кривым и я с любопытством смотрю на него. Неужели, это моя собственная тень?

***

       Ополаскиваю кружки, ставлю их на вафельное полотенце и закрываю кран. Он капает, это меня раздражает и я на мгновенье закрываю уши, в надежде сосредоточиться. Зря, день выдался не из легких, еще раз напомнив о недостатке времени. — Ты не можешь игнорировать выпуск вечно, — сказала Нимфа, в ночь перед своим уходом. Теперь слова проносятся ее голосом в моей голове.        Кладу в раковину губку, кран продолжает капать, но уже не издает шума. Его уже давно пора ремонтировать, но все, что я делаю это нахожу способы временно избавиться от раздражающего звука. Это сравнимо с тем, чтобы бороться с каким-то симптомом, вместо того, чтобы лечить болезнь. — Ты можешь остаться со мной, — шепчет Мара каждую ночь, вплетая цветы в свои пшеничные волосы. Я не вижу свои сны, стоит только закрыть глаза, как оказываюсь в том самом поле. Улыбка Мары с каждым разом кажется все плотоядней и запах цветов начинает раздражать.        Капающий кран, такая незначительная вещь, но с которой у меня не получается справиться самостоятельно. Возьми и попроси помощи, многие в мужском, да и женском крыле запросто помогут решить эту неурядицу. Не со всеми проблемами нужно справляться самостоятельно. Только вот… Это здесь, в месте, где всем приходится держаться за кого-то, лишь бы не сойти с ума. Будет ли так в Наружности, если там я останусь одна? — Кое-кому в голову пришла одна рискованная идея, — произнесла Крыса сегодня, стоя на крыльце Дома, — если все получится, ты можешь пойти с ними и тогда не будешь одна.        Я стояла рядом с ней, так, что могла в ее зеркальных глазах увидеть чужое, незнакомое мне отражение. Девушка в них, закутанная в мой теплый плед, была наполнена решимостью. В глазах у нее, словно горел огонь убежденности в чем-то. Как у детей, видящих мир только в одном цвете, как у ученых, подтвердивших свою теорию практикой, как у самого упрямого человека, доказывающего свою точку зрения. — Я не боюсь одиночества, — ответила та девушка моим искаженным голосом, — уже не боюсь. — Как знаешь, — Крыса пожала плечами, оторвалась от созерцания зеркал и взглянула вдаль, в темноту.        В тот момент я сделала то же самое, чувствуя себя собой и одновременно кем-то другим. Более смелым и наглым, немного обиженным на то, что люди знают о его слабостях. Признаться, испугалась и поспешила уйти. Но перед этим сняла с себя мягкий плед и накинула на плечи Крысы, которой неизвестно сколько придется быть на улице. Та же, чтобы не оставаться в долгу, сняла с себя излюбленную жилетку и отдала мне.        Смотрю на себя в зеркало, сейчас, я в своей ванной, а голоса, лишь воспоминания уже минувших недель, часов и минут. Кран продолжает капать, губка впитывает все больше воды, а отражение все то же самое, только глаза другие, словно более темные.        Втягиваю в себя воздух и сосредотачиваюсь на том, как расширяется грудная клетка. Хватит мучить зеркальные коридоры. Слишком долго я заставляю Стервятника ждать, а времени у нас с каждой секундой все меньше. И разве могу я тратить его на свои глупые тревоги? Нет. Закончится эта ночь, а за ней дни существования Дома и неизвестно, что с нами будет.        Выхожу, совсем не представляя, чем можно заняться и что сказать. Стервятник продолжает сидеть на кровати, смотрит в сторону, миндалевидные глаза удивленно расширены. Я оглядываю то место, там пусто и мне только и остается гадать, что за явление ему удалось наблюдать. Подхожу ближе, Большая птица поворачивается, взгляд её фокусируется. — Корица, — произносит он хрипло, подхожу ближе, — моя милая Корица.        Стервятник обхватывает меня руками, притягивая к себе, и заключает в объятья. Я поражена, но не отталкиваю, кладу его голову к себе на грудь, невольно запуская пальцы в светлые волосы. Этот непроизвольный жест, словно снимает некий рычаг и меня прижимают сильнее и я слышу, как Стервятник делает глубокий вдох. Внутри, в районе солнечного сплетения, становится неожиданно тепло.        И неожиданно я понимаю, что эти прикосновения значат намного больше, чем можно подумать изначально, и смысла в них намного больше. Они важнее, чем наш разговор, важнее того, что мы не сказали. Как и осознание того, что Стервятник так же переживает о Выпуске, хоть и не говорит об этом прямо. Я не смущаюсь, щеки не вспыхивают жаром, как это происходит обычно, но чувство нежности заполняет меня до краев. Неотвратимо. Также появляется преждевременная тоска, оседая на языке горечью кофе. О сколько же у нас могло быть таких моментов, если бы мы встретились раньше.        Перебираю светлые пряди, наклоняюсь и целую светлую макушку. Чувствую как длинные пальцы водят по моей спине, рисуя узоры и обжигая холодом колец. Мне хочется дать ему намного больше. Окружить заботой, показать всю нежность, что рвется из меня рядом с Большой птицей. — Стервятник, — тихо, но меня слышат, юноша слегка отстраняется, и поднимает голову. В глазах у него усталость, грусть и нечто такое, чего понять пока не могу. Нечто, состоящее из мягкости, тоски и волнения. Продолжаю говорить, запинаясь и, вероятно, глотая буквы, — я не хочу держать тебя, но, прошу, позволь мне остаться рядом. — Я, — он слегка качает головой, одна из его рук перехватывает мою кисть, — даже не знаю, что со мной будет, — укладываю ладонь на его щеку, — это будет эгоистично по отношению к тебе. — Мне все равно, — прикусываю губу, внутри что-то обрывается, — это мое решение, — втягиваю воздух и продолжаю бормотать, — но если, ты хочешь видеть меня рядом… — Корица, — серьезно обрывает мой лепет Стервятник, — ты даже не представляешь насколько сильно, ошибаешься и, — запинается, крепче прижимается к руке, — насколько сильно я желаю быть с тобой. — Тогда почему не даешь мне ответа? — я аккуратно сажусь рядом, вплотную, так, что мы касаемся коленками. — Я не смогу сделать тебя счастливой, — Стервятник отворачивается и сглатывается, — не смогу сберечь, так же как и…        Замирает, глаза стекленеют и прежде, чем Стервятник уйдет в свои мысли, я поворачиваю его голову к себе, поглаживаю щеку и слегка тянусь ближе. — Так же как? — ответ знаю, но нужно получить его от Большой птицы, иначе стена недосказанности так и продолжит существовать. Неизвестно, будет ли у нас такой же миг откровений. — Брата, — отвечает юноша одними губами. Ладони обеих рук прижимает к лицу, словно прячась.        Я глубоко втягиваю воздух. Ответ был очевиден, но он оказался более тяжелым. Мне не понять, что он чувствовал, когда потерял брата и я никогда не смогу стать для него настолько близким человеком. Только одну вещь я знаю точно. Выдыхаю и резко подаюсь вперед, снова обнимая Стервятника. — Ты не виноват, — шепчу ему на ухо, зарываюсь ладонью в локоны и пропускаю сквозь кончики пальцев светлые пряди, — просто позволь мне оберегать тебя.        Стервятник неожиданно начинает смеяться. Хрипло и болезненно, так, что внутри начинает скрести с новой силой. Он отнимает руки от лица и через мгновение, чувствую, что меня обвивают. Мы сидим так достаточно долго, я слушаю его ритмичное сердцебиение и борюсь с сонной негой. — Когда ты успела стать такой смелой? — спрашивает юноша, легко целуя мой висок, мне хочется затрепетать. — Когда у меня появилось о ком заботиться, — сжимаю ладонь в волосах крепче.        Стервятник отстраняется, смотрит серьезно снова этим нечитаемым взглядом, а затем его лицо становится неприлично близко от моего. Невольно замираю, словно каменная статуя и жду. — Спасибо.        Я не успеваю ответить, мои губы мягко накрывают чужие, перекрывая лишние слова. Все, что нужно было сказать, уже сказано. Замираю лишь на мгновение, а затем прикрываю глаза и отвечаю ему. Стервятник целует медленно и томительно, намного более легко, чем в первый раз. Мысленно радуюсь, что сижу, ведь в ином случае, у меня бы точно подкосились ноги. Сердце не сбилось с ритма, волнение в груди не появилось, лишь нечто стало тянуть внизу живота.        Стервятник отстраняется, смотрит затуманенным взглядом и прижимается вновь. Более смело, слегка напирая, так, что мне рукой приходится держаться за кровать, лишь бы не завалиться на нее. Юноша проводит языком по моей верхней губе и невольно приоткрываю рот. Поцелуй становится глубоким и мокрым. Голова начинается кружиться, но я все сильнее сжимаю светлые пряди свободной рукой, стараясь быть ближе. Ощущаю его руки на талии и невольно выпрямляю спину, тем самым теряя равновесие. Поза неудобная, я все же падаю спиной на постель, и, в попытке удержаться, утягиваю Стервятника за собой. Мы стукаемся носами, видимо, это приводит его в себя. Невольно вспоминаю о еще одной вещи. — Извини, — произносит хрипло и сглатывает, наблюдаю за движением его кадыка, — кажется, я слишком увлекся. — Ничего, — закусываю губу и стараюсь сосредоточиться, — колено ударил? — Корица! — неожиданно восклицает Стервятник и падает, слегка перекатываясь, так, что лежит теперь на боку и утыкается носом мне в плечо. Я, признаться, немного пугаюсь и вздрогнула бы, не будь почти придавлена. Затем, обескураживаюсь, ведь он начинает смеяться. В начале тихо, непонятно, затем громко, почти заливисто, — ты совершенно не о том беспокоишься.        Фыркаю и снова запускаю руку в его волосы, на этот раз оттягиваю их, заставляя поднять голову и заглянуть мне в глаза. — Если причина не в ноге, — смотрю прямо, говорю уверенно настолько, что себя не узнаю, — тогда почему ты остановился? — Боже мой, — Стервятник продолжает улыбаться, протягивает руку и убирает выбившуюся прядь с моего лба за ухо, — ты меня с ума сводишь, — Вожак Птиц наклоняется и касается губами моей скулы, а затем шепчет прямо на ухо, от чего по спине мчатся мурашки, — ты точно уверена, что хочешь продолжить? — Хочу, — отвечаю так же шепотом, — я никогда не… — Я тоже, — выдыхает юноша, на удивление, от его ответа мне становится легче, — и, признаюсь, растерян. Говори, если что-то не так или захочешь остано…        Улыбаюсь и притягиваю его лицо, чтобы снова коснуться губ. Мне настолько же страшно, насколько я этого хочу. Низ живота ноет, голова кружится и последнее чего мне хочется, так это остановиться. Чувство знакомое, Крестная назвала бы его непристойным, а моя мать греховным. Думаю о Стервятнике, неужели он испытывает то же самое?        Мысли прерываются поцелуями в шею, от которого дрожь приходит с новой силой. Они долгие и тягучие, вытягиваюсь и расслабляюсь, проваливаясь в приятную негу. — Можно? — хрипло спрашивает Стервятник, и я киваю, даже не понимая, что он имел в виду.        С меня стягивают водолазку, и приятные касания спускаются ниже. Я хватаю его за плечи, когда Стервятник языком очерчивает шрам на ключице. Кожа там даже менее чувствительна, но от того, что это не кажется для него уродством мне почти хочется захныкать. Закусываю губу и отворачиваю голову, чувствую, что щеки заливаются краской с новой силой, когда его ладонь проходит по спине и останавливается на застежке бюстгальтера. — Красивая, — шепчет припадая ко мне.        Я видела свое отражение тысячи раз и никогда не могла назвать его красивым, хотя и делала все возможное для этого. Но ведь не будет же Стервятник врать и мне хочется ему верить. Он легко сжимает правую грудь, а вторую целует. Невольно улыбаюсь и поджимаю пальцы на ногах. Это приятно и я начинаю дышать чаще, а изо рта вырывается тихий стон. Юноша замирает и смотрит на меня, глаза, словно янтарь на солнце, затуманены. Кладу руку ему на грудь, мягко опуская, а сама приподнимаюсь, так, что теперь я нависаю над ним. — Нечестно, — провожу руками по плечам Стервятника, — я тоже хочу, чтобы тебе было приятно. — Ты, — он отворачивается, хочет прикрыть лицо рукой, но я перехватываю её и укладываю на свою щеку, — просто невозможна.        Хихикаю и быстро чмокаю его в губы. Покрываю поцелуями бабочками его лоб, щеки, скулы и затем перехожу на шею. Не умело, так, как делал он, так как видела мельком в фильмах, что были под запретом и так, как описывали в книгах со стыдливыми обложками. Втягиваю запах табака и ацетона, а затем чувствую мяту и сладких запах травы. Голова начинает кружиться от столь родной смеси. Я отстраняюсь, чтобы запутать пальцы в попытках расстегнуть пуговицы на рубашке Стервятника. Он пропускает мои волосы через пальцы, гладит спину и продолжает смотреть.        Побеждаю в этой битве, руками оглаживаю острые ключицы, а затем опускаюсь к одной и прикусываю кожу. Не одному же ему оставлять следы. — О боже, — слышу выдох и почти улыбаюсь.        Не замечаю как меня переворачивают и лишь дивлюсь, как легко это у него получилось. Но мысли испаряются, когда Стервятник буквально не оставляет мне воздуха, остервенело сминая губы. Все что мне остается — только отвечать на это безумие. Я ерзаю на месте и бедром прикасаюсь к чему-то от чего Стервятник неожиданно стонет. Осознание накатывает молниеносно, а смущаться еще больше не получается. Он меня хочет, возможно, так же сильно, как его хочу я. — Я готова, — шепчу сквозь поцелуи, — только, мгмх, — дрожь проходит по телу, — у меня в кармане. — Что же? — отстраняется и легко прикасается к виску, ощущаю, как его рука гладит поясницу. — Презервативы, — закрываю глаза руками, Стервятник замирает в процессе стягивания юбки, все становится более неловким, начинаю бормотать оправдываясь, — я не планировала, честно, просто… Это долгая история. — Ты предполагала? — я мычу что-то в ответ и отрицательно качаю головой, он все же снимает предмет одежды и оглаживает мои бедра, — у меня свои, — убираю руки с глаз, смотрю с явным вопросом и любопытством, щеки Стервятника пунцовые, — я тоже не планировал и это тоже долгая история. — Но ты тоже предполагал? — ехидно спрашиваю, стараясь спрятать вновь накатившее смущение. Вижу его улыбку. — Мы друг друга стоим, — начинает вести пальцами дорожку вниз по животу, кожа покрывается мурашками, — Не находишь? — Определенно.        Дальше все происходит намного легче, чем я думала. Стервятник не торопится, губы опухают от поцелуев и, словно, ни одно место не остается без прикосновений. Крови нет, как и боли, только немного странно, а затем приятно. Он не дает мне закрыть рот и спрятать все постыдные звуки, которые, оказывается, умеют издавать. Я кусаю Стервятника за плечо, он забавно шикает и шипит. Тяну светлые волосы, когда дрожь пробивает все тело, а спина невольно прогибается. Затем накрывает нега.        Ночь, что принадлежит только нам двоим, сменяется незваным утром.