Шкатулка

      За окном идет мелкий дождь, он начался ночью и все ещё не прекратился, а уже вечер. Так же на улице жарко, поэтому атмосфера на мой взгляд просто ужасная. Во-первых, душно, из-за чего состояние такое, словно мозгу не хватает кислорода. Голова болела, и я целый день хандрила. Во-вторых, влажно, а из-за этого волосы вьются больше, чем обычно. Что-то делать с ними бесполезно, а в совокупности с напавшей ленью я превратилась в запутанное в одеяло лохматое существо, что одиноким призраком скиталось по женскому корпусу, периодически зевая. Даже весело оказалось. Словно ты дух, что скитается по комнатам, подслушивая чужие разговоры. Затем, это заприметила Овца и запрягла меня, всунув пачку с письмами. Разумеется, это звучало, как вежливая просьба, да только ясно было, что не отвертеться от работы почтовой совой. Совы, к слову, днем спят в укромных местах, а не работают на Овец. Именно по этой причине, я в обмен на свою помощь, выторговала у неё дополнительный звонок ПРИПу. К счастью или сожалению, Крестная ограничивала их до одного в месяц. На каждом конверте был написан Овцой номер комнаты и кличка получателя. Почерк мягкий и мелкий, совсем без острых углов. — А он мне говорит, переспи с ним, тебе же ничего не стоит, — всхлипывает Габи, утыкаясь в мятую подушку, — а я, а я, думала у нас любовь…       Спиротеха морщит нос и гладит её по голове. Мне боязно сделать лишний шаг в их комнате. По полу раскинуты чулки с колготками, топы и юбки, а ещё парочка использованных презервативов. Я оставляю конверт для девушки, что сидит в самом углу своей кровати у окна и перебирает четки, а затем иду дальше.       На перекрестке в одиночестве сидит Весталка, её окружают кошки, среди которых и моя любимица — Селена. Я сажусь рядом, провожу рукой по её спине, она мурлычет. Весталка кошек не гладит, просто послушно сидит, облепленная ими и безмолвно плачет. Слезы скатываются по её щекам, оставляя красные полосы, а плечи едва заметно дрожат. Я протягиваю ей носовой платок, и глажу по плечу до тех пор, пока она не успокаивается и не начинает смотреть на меня. В глазах только одни вопрос, которым задается весь Дом. Мне даже не нужно читать мысли или знать язык жестов, чтобы понять его. Кутаюсь в плед и ухожу, ведь ответа нет, я не знаю, что будет дальше. Продолжаю блуждать по третьему этажу, изредка заглядывая в пустые комнаты. И каждый раз, перед глазами проносятся воспоминания. В этой комнате жили Стёкла с Бедуинкой, она была заставлена свечами и сухими травами, а весь пол в полосах от колясок. В другой обитала Суккубка, просто чертовски красивая, пышногрудая, с магнитными глазами и хвостиком из поясницы, та, к которой я так и не смогла подойти. В этой живет, кажется, Яга, ни разу не выходящая из комнаты, молодая дева с лицом старухи, хромающая на одну ногу.       Я иду дальше, останавливаюсь у самой захламленной комнате и стучусь прежде, чем войти. — Мне нужен бисер или пайетки, — взмахивает руками Спица, — а Летунов отправлять поздно.       Посередине комнаты лежит выкройка из белой ткани, что безумно сильно напоминает мне штору из кабинета биологии. Рядом с ней задумчиво расположилась Русалка на своих волосах, она переводит на меня внимание и кивает, я в ответ делаю тоже самое. Спица даже не замечает, лишь продолжает ходить по кругу и бурчать что-то под нос. Приятно видеть ее в добром здравии, с учетом, что в последнее время она обитала вместе с Логами в палатках на первом этаже. Кроме них в комнате только Крыса, к которой я и иду. Она сидит на своей кровати, задумчиво наблюдая за развернувшейся картиной. — Успеем, если выйдем сегодня, — изрекает девушка спокойно, — только дорого выйдет. — Цена не важна, — Спица выпрямляется, — на таком не экономят. — Договорились.       Спица довольно взвизгивает, практически начинает прыгать, я тороплюсь сесть к Крысе. Игнорирую кровать Рыжей, ведь мы не настолько близки, и Кошатницы, ведь это дань уважения к ушедшей. Спица меняется на глазах и начинает давать распоряжения Русалке. — Что случилось? — тихо спрашиваю я у Крысы. — Она выходит замуж. — Ужас, — практически чувствую, как мои глаза расширяются. — Согласна, — Крыса кивает. — Ты сама обручена, — вспоминаю я и смотрю на её шею, выискивая кольцо. — До сих пор не могу понять, как так получилось, — изрекает хвостатая так вдумчиво, словно действительно, не она шла с Хозяином Дома под венец.       Мне смешно и я раздаюсь хохотом, утыкаясь ей в плечо, девушка улыбается и мне становится легко. Мы разговариваем как раньше, честно и без границ. Словно и не было того разговора-прощания у затухшего костра. Воспоминание о нем больно колит где-то под ребрами, и становится так мерзко, словно облили ледяной водой. Я перестаю смеяться, но головы с её пчеча не поднимаю. Ощущение, что Крыса понимает это, потом плечи её напрягаются. — Почему ты в одеяле? — Ищу безопасный угол для сна, — признаюсь честно, — в свою старую комнату вернуться не могу, чердак занят, а в Гнезде слишком… Кипит жизнь. — В Гнезде кипит жизнь? — вмешивается в разговор Русалка, в тот момент, когда её «начальница» выходит за чем-то из комнаты. — Сама удивлена, — произношу в плечо Крысе, — но птенчики оказались очень активны, особенно, когда Стервятник где-то пропадает.       Они почему-то решили, что в его отсутствие, обязанности падают на мои плечи. Во-первых, теперь через одного мне таскали платки, носки, рубашки с вышивкой на оценку. Во-вторых, за мной ходили по пятам, словно птенцы… Ай, они и есть формально птенцы, но не мои же! В-третьих, то, что приходилось индивидуально для каждого: успокаивать Красавицу, после каждой неудачи, справляться с приставаниями Дорогуши к каждому, разнимать Бабочку и Ангела, при их конфликтах, вытирать сопли Слону, следить, чтобы Конь не утащил половину гнезда к Логам. И при этом всем, Дракон продолжал быть Драконом, не упуская возможности съязвить. Я стоически держалась целых два дня его нахождения на другой стороне. На третий, стоило гиганской язвительной ящире показать свои зубки, в наглую ушла, бросив ему на последок, чтобы тогда сам занимался воспитанием своей стаи. Он было собрался крикнуть мне проклятье в спину, но возмущенные таким расскладом птенцы, возглавленные Дорогушей, окружили его. Формально, меня никто не просил с ними нянчиться, поэтому угрызений совести я и не чувствовала.       Вспоминаю обо всем этом и даже не пытаюсь сдержать стон мучения. Крыса слегка отодвигается и укладывает мою голову себе на колени. Смотрю в зеркала на её в груди, там моё лицо, усталое, бледное, с ненавистными глазами. В них нет ничего, кроме пустоты. Серые, абсалютно не интересные. — Можешь вздремнуть здесь, — говорит тихо и проводит костяшками пальцев по моим волосам.       Я не отвечаю, ведь получив разрешение, расслабляюсь. Веки закрываются, недосып и усталость дают своё и совсем скоро тело кажется очень тяжелым, а затем легким, и появляется ощущение, я оставляю его. Мне становится холоднее, а в нос бьёт странный запах, который и заставляет распахнуть глаза.

***

      Оказываюсь в знакомом месте, норе, в которой лежат обескровленные трупы животных. Тело ощущается мокрым и липким, здесь холодно и влажно. Существо, что предстает передо мной легко можно испугаться. Как жаль, что мой страх был утерян в его владениях, утоплен вместе со всем, что раньше мне казалось слабостью. Я смотрю на кости, что можно разглядеть сквозь кожу, на бледные губы, на неестественно длинные пальцы и думаю, как же здесь выгляжу я. Это Лес, а здесь облик любого искажается, вытаскивая наружу все самоё первобытное и дикое. Саара рассматривает меня с тем же интересом, что и я её. В её чертах узнаю нечто знакомое и родное. — Так это ты, — произношу я и тяну ее ладонь в свою. Та бледна, а когти на ней острее любых ножей. Моя же… Замираю. — Заплаченная цена, — хрипло гласит голос Саары, — и след Леса.       Из-под кожи, из рваных ран, показывается множество мелких белых цветов. Они узнаваемы. Это насмешка Леса надо мной. Я встаю с её колен, выпрямляю обе руки, чтобы увидеть ещё больше цветов. Подношу их к лицу, ощущая горько-сладкий запах. Срываю несколько и ощущаю резкую боль, словно мне вырвали кусок кожи. Из раны начинает литься кровь, краем глаза замечаю, как Саара напряглась. — Хочешь? — протягиваю ей руку. Мне не страшно, лишь любопытно. Если так я смогу отблагодарить ее за все сделанное для меня, это малая цена. — Оставь себе, тебе нужнее, — Саара наклоняет голову в бок, а затем прислушивается, — пришло время охоты, уходи, а я вернусь, когда закончу.       Существо встает на четвереньки, а затем бросается в мою сторону, я интуитивно закрываю глаза, а когда открываю, оказывается, что сижу на дороге, а Лес далеко. Платье мое красное, а в ближайшей луже я вижу, что цветы растут из ран на лице, шее и груди. Я встаю на босые ноги и начинаю идти, все дальше и дальше от Леса. Дорога кажется бесконечной, ветер бьёт в лицо и глаза слезятся, мои плечи покрываются мурашками. Белые лепестки начинают падать, оставляя след, что тут же исчезает.       Я не вижу ни остановки, ни города, лишь спустя два часа натыкаюсь на придорожное кафе. Оттуда раздаётся шум, оробев, все же иду туда. Вид создаёт ощущение места, в которое мне совершенно не следует идти. Рядом с ним мотоциклы и старые, практически разваливающееся машины. В самом кафе создания ещё более разнообразные и одновременно с этим, сливающееся в серую массу. Делаю ошибку, начиная их разглядывать. Чертово природное любопытство.       Грудастые девушки с разноцветными из-за макияжа лицами, короткими юбками и акульими зубами расположились совсем рядом у двери. — Иди к нам, малышка, научим искусству честного заработка, — улыбается одна из них, вылитая Софи Лорен в молодости.       Люди с выкрашенными в белый цвет волосы, босые, но в дорогих одеждах, сидели за столом в центре, так, что невозможно было на них не взглянуть. Тела их были покрыты ожогами. — Чего это она на нас смотрит? — Взвизгивает один из них и я тут же отвожу глаза.       В самом углу, сидит с закрытыми глазами знакомый индус. Совершенно один. Завидев его, я радуюсь и тут же направляюсь к нему. На его шее куча различных кулонов с разными вещами: руны, небесные тела, мелкие черепа и животные когти. — Отвратительное место, не находите? — нарушаю я его спокойствие и широко улыбаюсь, прямо как тогда, в первую нашу встречу. — Да, отвратительное, — мужчина раскрывает глаза, всматривается, а затем, словно вспоминает, кто же я такая, и отвечает мне такой же широкой улыбкой, — давно не виделись, давай, милочка, присаживайся, да рассказывай, как тебя сюда занесло.       Он заметно оживляется, двигается, чтобы мне было удобней сесть. Опирается на стол и с интересом смотрит. На нем все так же деловой костюм с иголочки и с множеством кулонов на шее это совершенно не сочетается. — А я сама не поняла, — отвечаю честно, устраиваясь удобней, — все по ощущениям хожу кругами, ищу что-то. Словно Иванушка Дурачок. — Лягушку ищешь что-ли? — он хмурит брови и скрещивает руки на поясе, — юная леди, я думал, наша прошлая беседа объяснила, чем может оказаться лягушка. — Да нет, объяснила, — я посмеиваюсь, а затем за мгновение останавливаюсь. Лицо моё становится серьезным и вот, на мужчину я уже гляжу уже по другому, — мне нужна птица. — Птица? — его глаза расширяется, можно наблюдать, как шестеренки начинают работать в его голове, — Какая конкретно? Есть жар-птица, птица феникс, хотя это одна и та же, тогда нужны перчатки, чтобы не обжечься, Алконост или Сирин, предупреждаю с ними лучше заткнуть уши, Анзуд, но для неё дерево из тебя слишком маленькое, а может тебе нужна Стифалийская? Боюсь их всех истребили… -       Удивленно открываю рот и хлопаю ресницами, не решаясь остановить этот поток информации. Индус замирает, принюхивается, а затем продолжает с испугом. — Милая! Тебе стоит остерегаться Киннамолгов! — Киннамогов? — переспрашиваю, он смотрит на меня, как на ребенка. — Кин-на-мол-гов, — произносит по слогам и поднимает указательный палец вверх, — корицевая птица или коричник. Учует от тебя запах и утащит тебя в гнездо и все, дело с концом, останется только ждать, когда какой-нибудь путник начнет бросать в тебя свинцом. А это, к слову, не очень-то приятно. — Она не хромая? — неловко спрашиваю, Индус замирает, чешет подбородок. — Нет, не хромая. — А мне нужна хромая птица, — уверенно произношу я, — поэтому, клянусь, избегать кинналгов. — Киннамолгов, — поправляет он меня, — так бы сразу бы и сказала, что тебе нужна хромая птица…       Индус уходит в своё раздумье, хмурит брови и трет бритый подбородок. Я терпеливо жду. В это время толпа из людей в ожогах все чаще поглядывает на нас, вернее, на меня, изучающе. Становится не по себе. Поворачиваюсь головой к мужчине и вздрагиваю, еле сдерживая писк. Теперь, на месте худощавого лица индуса настоящая гиенья морда. — Это тебе в развалины, — скалится зверь, — только пугливая ты, я смотрю… — Не пугливая, — стараюсь сделать незаметно глубокий вдох и тут же закашливаюсь. В руке существа уже появилась трубка, а дым он испускает на моё лицо, — покажи куда идти, я отплачу.       Он еще раз задумчиво чешет морду, затем делает неестественную улыбку. Словно зверь повторяет эмоции человека. Гиена выбрасывает трубку в сторону, та растворяется в воздухе. — А идти то и не надо! — гогочет он, и хватает меня за запястье, — если знаешь, куда тебе нужно!       Только успеваю моргнуть, как оказываюсь в одиноком месте, а босые ноги ощущают холодный асфальт. Воздух здесь такой сухой, что, кажется, я начинаю задыхаться. Когда глаза привыкают к свету, начинаю искать гиену. Её рядом нет.

      На этот раз путь мой короток, но от этого не менее тяжелый и медленный. Нужно смотреть куда ступаешь, чтобы не напороться на острые камни и стекла. Ногам больно от уже пройденного пути и не привычки. Внимание отвлекают разрушенные здания и разбросанные вещи: две пары костылей в разных сторонах, уже поношенные, разбитые стаканы и горшки с землей и ключи. Последние подбираю и начинаю вести отчет. Когда они перестают умещаться в ладонях, я отрываю кусок от платья и связываю их между собой. Вешаю ключи на шею, теперь, при каждом моем шаге слышится звон битья металла о металл. Местами здесь множество растений, форма и вид которых завораживает, а сладких запах дурманит голову. Совсем скоро, я ощущаю себя пьяной.       «Смерть хромому» — гласит надпись на одной из разрушенных стен, а вокруг валяются лезвия бритв. Одну из них я не замечаю, и теперь, помимо шума, я оставляю за собой кровавый след.       Когда ключей становится восемнадцать, натыкаюсь на дверь. Замок на ней сломан и я легко отворяю её, тут же оказываясь в темной комнате, а единственным источник света в ней — старый фонарь. Рядом с которым находится — оно. Оно, полностью черное, словно укрытое тенью и лишь два птичьих глаза еле заметно светятся желтым, привлекая к себе внимание. Оно сидит над фонарем сгорбившись и качается из стороны в сторону. Я подхожу ближе и осторожно опускаюсь рядом с ним на колени.       Меня не замечают. Я разглядываю знакомые очертания лица, затем, преодолев свои опасения, тяну к нему руки. Оглаживаю шершавые щеки, острые скулы. Кончиками пальцев стираю влагу, глажу черные жесткие перья, начинающиеся на висках. Краем глаза замечаю металлический блеск. Опускаю ладонь на его грудь и нахожу там два армейских жетона с буквами «Р» и «М». Металл отдает холодом. Существо вздрагивает, отводит пустой взгляд от фонаря и направляет свой взор ко мне. Оно птичьи склоняет голову, а черные руки с острыми когтями аккуратно касаются моих плеч. Я обнимаю его за шею, кожей ощущая жесткие перья. — Вернись, — шепчу ему на ухо, — я так соскучилась. А затем, в моих руках оказывается пустота.

***

      Дни тянутся своим чередом. Люди в Доме продолжают разыгрывать свою игру. Я наблюдаю за этим только с одной стороны, продолжая сидеть в женской части, а именно в комнате Крысы. Изредко сюда возвращается Рыжая, она не говорит со мной, лишь кривится. Я мысленно показываю ей язык и продолжаю заниматься своими делами: раскладываю карты, они валятся из рук и каждый раз показывают нечто разное, читаю, в основном старые энциклопедии, помогаю Спице с платьем. Русалка ушла однажды в Четвертую и не вернулась, оставив здесь свои ленты, которые с радостью растащили кошки. Теперь они раскинуты по всей комнате.       Изредка ко мне приходит Кукла. Мы пьем много чая, она кажется счастливой и ничего не говорит о Выпуске. На ее щеках появился румянец, а лицо перестало быть словно искусственным, меня это радует. От неё я узнаю, что Стервятник занят тем, что разгребает хаос наведенный Драконом. Красавица особо не рассказывает ей о том, что творится в Третьей, лишь качает головой и как можно быстрее переводит тему. От Спицы, что Конь окончательно ушел жить на первый этаж в лагерь к Логам и почему-то возвращаться в родное гнездо отказывается. Мне почти становится жалко Дракона. Почти.       В столовую начинает приходить Химера, она молчит, и больше ковыряется в тарелке, чем ест. Я не пытаюсь с ней заговорить, лишь придвигаю к ней то, что кажется повкуснее. Если успеваю, то закидываю ей что-нибудь в сумку. Это сложно, ведь мне хочется услышать о чем говорят другие.       У девушек появилось удивительно много общих тем. Будь это планирование нового набега на Кофейник, обсуждения беременности Габи или теории о том, куда делась Крестная. Последнее мое любимое. Кто-то говорил, что она испугалась повторения прошлого выпуска, другие утверждали, что Крестная никуда не ушла, а просто выбрала новую тактику наблюдения за нами. Некто предположил, что никакой Крестной и не было, а она была призраком, возможно кем-то из прошлых директоров. Самой верной версией было то, что от неё решили избавиться. Я молчала, оставляя своё знание при себе.       Овца не справлялась, Душенька даже не пыталась. Большинство почувствовали свою свободу, поэтому делали, все, что хотели, уже даже не пряча алкоголь, сигареты и презервативы, а несмотря на «войну» с мужской частью, парни все чаще оставались у некоторых в комнатах на ночь. Вторую ночь из коридора можно было услышать шум падения, это Красавица пробирался к Кукле. Затем, рано утром шум повторялся, это он возвращался в Гнездо. Горе любовники. Овца первое время старалась делать обход, даже пару раз ругалась, находя «запрещенные» вещи. Парней она не находила, их старательно прятали в шкафах, под кроватями и в ванной. Дорогуша приходила на смену, смотрела на всех презрением, а затем запиралась в учительской.       В учительской, к слову, был хаос из журналов, косметики и прочих вещей. Она даже теперь практически не отличалась от типичной комнаты, все же след Крестной был достаточно сильный, чтобы хоть где-то сохранить кусочек порядка. Я пришла туда к Овце, потребовав свою награду в обмен на помощь. Она не спорила, лишь махнула рукой на телефон, упала на диван и закрыла глаза рукой. Мне хотелось связаться с отцом. Услышать его голос и мысли о том, что мне делать дальше, возможно, получить какое-то родительскую поддержку, напутствие. В первый раз, когда из телефона раздались гудки, я начала от волнения грыздь ногти. В голове проносились тысячи вариантов того, как может пройти наш диалог. Каждый, более неловкий, чем предыдущий. Во второй, я успокоилась и решила просто узнать, как у него дела. В третий поняла, что он мне не ответит. Я не то, чтобы расстроилась, просто стало… Тоскливо. Овца сочувственно глянула на меня и уже хотела что-то сказать, но остановилась, словно поняв, что это бесполезно.

***

— Одевайся, пошли, — кидает мне Крыса, заходя в комнату, — я не имею ничего против твоего затворничества, но даже мне смотреть больно.       Я отрываюсь от книги в моих руках, чтобы глянуть на Крысу. Она стоит над кроватью, сложив руки крест на крест и ждет моей реакции. Кажется, если не выполнить её приказ, эта женщина возьмет меня за шкирку и вытащит из комнаты. Вздыхаю и откладываю старый переплет, наполненный временем эпохи возрождения. — Как скажите, госпожа.       Она поднимает бровь, качает головой и отходит от кровати, что-то бурча под нос. Я, еще раз вздохнув, все же поднимаюсь с кровати. Слишком быстро, ведь сердце стукает и отдает болью, неприятно. Смотрю в окно, удивляясь тому, что началась уже глубокая ночь. Крысы в комнате нет, из ванной доносится шум текущей воды. Куда она меня собралась тащить? Неужели я так ей надоела? Сколько уже дней прошло? Очередные вопросы, которые я не задам.       Скидываю с себя футболку стервятника, а затем достаю из рюкзака широченные брюки и топ на тонких лямках. Натягиваю все на себя, и, в завершении, накидываю на себя шелковый халат. Крыса как-то притащила, если не изменяет память, для Суккубки. Ей он не подошел из-за пышности форм. Он приятный на ощупь, длинный, практически до пола, а еще на рукавах перья и цвет у него интересный, красный, прямо гранатовый. Смотрю в зеркало у стены, и распускаю волосы из пучка. Они более волнистые, чем обычно, почти кудрявые. Подвожу глаза и крашу губы. В отражении смесь из оперной дивы и сумасшедшей.       Мы с Крысой идем на второй этаж, останавливаемся на лестнице, чтобы покурить. — Так куда мы идем? — спрашиваю я у нее, доставая пачку сигарет и зажигалку из кармана. Осталась последняя, хмурюсь. — Там в Четвертой гуляют, я иду забирать Русалку с Рыжей, — она выхватывает у меня сигарету, только я её подожгла, — а ты идешь забирать своего благоверного.       Раскуриваем одну сигарету на двоих. Я думаю о Стервятнике. Мне почему-то стыдно показываться перед ним. Все эти дни в женской мысль о том, что я влезла не в своё дело не давали мне покоя. Страх, словно в один момент перейденная черта будет роковой и он оставит меня. Ведь всегда так было, когда ты начинаешь растворяться в человеке, он оставляет тебя. Встряхиваю головой, отгоняя эти мысли. Нет, не в этот раз. — Хватит, — Крыса качает головой, — ты снова слишком много думаешь. Пошли. — Угу.       Мы спускаемся на второй этаж, там для меня наступает темнота. В женском крыле я знаю каждый угол, поэтому могу ориентироваться даже ночью. Здесь труднее, боязно наткнуться на крысёныша или бутылку, что внезапно вылетит из второй. Я беру свою спутницу за руку, она не возражает и ведет меня за собой. Ее руки теплые и сухие, даже и не скажешь, кто таится внутри неё. Когда останавливаемся, глаза уже успевают привыкнуть и в моих силах различить несколько силуэтов.       Среди них — Стервятник, со своими горящими глазами, горбоносым профилем и моими любимыми пальцами. Сердце екает, мне хочется подойти, прижаться к нему всем телом, вдохнуть знакомый запах… Я останавливаю себя, наблюдая за его реакцией на меня. — И чем мы заслужили таких гостей? — замечает нас один из стоячих, когда мы подходим ближе.       Я узнаю в нем… Сфинкса, персону, с которой мне не довелось общаться. Он меня не замечает, смотрит на Крысу, а затем, когда все же видит, словно хочет что-то сказать, но не успевает. — Я не по твою душу, — Крыса фыркает, рефлекторно сжимаю её руку крепче, затем отпускаю, — Рыжая и Русалка в комнате?       Я не слушаю о чем они говорят дальше, ведь Стервятник наконец-то замечает меня. Из его рук падает сигарета, а сам он расплывается в улыбке и начинает идти ко мне, я порываюсь навстречу. — Мон шери… — певуче протягивает Большая Птица, прижимая меня к себе.       Стервятник сжимает крепко, одной рукой держа за плечи, второй сжимая талию, игриво утыкаясь носом в макушку. Практически наваливаясь всем телом, от него исходит жар. Создается ощущение, что хочет вдавить меня в себя, словно пауз. В нос ударяет родной запах трав, мяты и ацетона перемешанный со спиртом. Только сейчас осознаю, что он пьян, в стельку. — Красивая, — шепчет на ухо, мои щеки краснеют, — как же давно я тебя не видел. — А её куда при погребении? — раздается тихий голос.       Мне приходится приложить усилия, чтобы извернуться так, чтобы видеть хозяина голоса. Стервятник меня отпускать не намерен, поэтому теперь он все так же обнимает меня, только теперь я стою боком. — При каком погребении? — успеваю спросить перед тем, как увидеть Слепого, что практически рассеянно чешет свою темную макушку.       Он стоит у стены, более безликий, чем в тот день. На нем не черный сюртук, а просто безразмерный свитер. Почему-то, сейчас Слепой не кажется таким уж страшным. К примеру, Сфинкс показался более отталкивающим. Замечаю у него на шее кольцо на шнурке, такое же у Крысы. Может это они виноваты во всеобщем помутнении? У меня создается ощущение, что хозяина Дома среди силуэтов не было, словно он появился из пустоты. — Не важно, — утверждает Стервятник, глаза у него начинают бегать, — важно лишь то, что теперь ты здесь. — А как же стеклянный саркофаг, кактусы и птенцы? — спрашивает Слепой, клянусь, что у меня получается разглядеть в его пустых глазах, спрятанных за лоснящейся челкой, ехидство.       Стервятник ворчит нечто не разборчивое, а затем клонится и утыкается мне в шею. Неужели смутился? Я игнорирую мурашки от внезапного прикосновения. — Пойдем от сюда, — получается различить сквозь бормотание, я киваю.       Перед тем как уйти еще раз оглядываю Слепого, он держит неестественно длинными пальцами сигарету. На его коже страшная сыпь и следы расчесов, сам он, просто кошмарно потрепанный. — Спасибо, — говорю я ему, прежде, чем у Стервятника получается увести меня.       Большая птица закинула руку на мои плечи и настойчиво меня куда-то ведёт. Отмечаю, что он без трости, практически старается на меня не опираться, улыбается, но все равно кривит лицом. Пройдя совсем немного, мы останавливаемся, он утыкается мне в шею и тяжело дышит, затем, мы продолжаем двигаться. А ещё Стервятник рассказывает мне про кактусы, крокодилов с крыльями и тетрадь Курильщика, в которую он не знал, что написать. Не разборчиво, словно просто бурчит, и это до того забавно, что я не могу сдержать хихиканья.       В очередной раз он снова останавливается, я собираюсь подождать, но вместо этого меня утягивают к ближайшей двери, да так, что приходится прижаться к ней спиной. Я смотрю на Стервятника с удивлением, особенно тогда, когда он буквально нависает надо мной. Юноша даже не смотри на меня, а затем, слышу щелчок. Дверь позади открывается, и я едва не теряю равновесие, но каким-то чудом у него не получается удержать меня. Большая птица делает шаг вперед, и мы, словно в кривом вальсе, заваливаемся в комнату.       Оказываемся в классе Птиц, я узнаю это по шуршащими листьями под ногами. Стервятник, наконец-то отпускает меня, а затем закрывает за нами дверь. Здесь царит полумрак, света, пробивающегося через растительность достаточно, чтобы различать силуэты, но слишком мало, чтобы видеть детали. Я подхожу к окну и сажусь на пол. Прямо как тогда, когда Стервятник встретил меня пьяную в ночном коридоре. Через мгновение юноша садится рядом, вздыхает с облегчением и поворачивает голову ко мне. — Так что за погребение? — разрушаю я тишину, волнующим меня вопрос, которому, видимо, суждено остаться без ответа. — Я скучал, — говорит хрипло, а затем прижимается губами.       Смазано, в начале попадая в самый угол, втягиваю носом воздух и сама отвечаю ему. Словно, только сейчас вспомнила как же это дышать и как может биться сердце. На губах остаётся вкус хмеля и чего-то сладкого. Чувствую, как его пальцы гладят меня по позвоночнику, пересчитывают ребра, это нега, в которой растворяюсь. Кожа покрывается мурашками, в животе становится жарко. Я оглаживаю его щеки, и отрываюсь, лишь для того, чтобы соприкоснуться лбами, взглянуть в его глаза. Янтарные, пьяные, такие, от которых все внутри переворачивается. В них вижу свои, серые, напоминающие бурю, не пустые. — Я тоже чертовски скучала, — выдаю ему прямо в губы, а затем, позволяю себе быть эгоисткой, — прошу, не оставляй меня. — Не оставлю, — отвечает серьезно, кажется, даже взгляд проясняется, — не смогу, — неожиданно усмехается, невесомо целует в лоб, — ты же доберешься до меня, где бы я не был. — Доберуюсь, — улыбаюсь, щеки краснеют, глаза начинает щипать, — я бываю настойчивой. — Безрассудной.       Собираюсь возмутиться, как меня еще раз целуют, на этот раз правильно, как мне нравится. Хотя, с ним мне нравится все. Стервятник легко кусает мою нижнюю губу и отстраняется. Улыбается нахально, словно кот, стащивший мясо со стола. Не сдерживаюсь, улыбаюсь в ответ, а затем делаю максимально серьезное лицо. — Так ты скажешь о погребение?       Стервятник мученически стонет.