ШонТон: приключения в России

Они вошли в главные двери аэропорта, и холодный поток кондиционированного воздуха обжёг кожу после влажной ночной прохлады улиц. По сравнению с опустевшими берлинскими улочками, здесь кипела жизнь: люди спешили в разные стороны — с чемоданами, планшетами, детьми на руках, одни сонные, другие возбуждённые, как будто каждый из них держал в кармане билет в новую жизнь. Голоса сливались в многоголосый гул: объявления на нескольких языках, смех, звон чашек из кофеен, шуршание колёсиков по гладкому полу. Над головой висел запах свежего кофе, дезинфицирующих средств и лёгкий аромат чужих духов — смесь тревоги, надежды и ожидания. Экраны с рейсами мигали, словно бдительные глаза. — Пойдём к кассе, — Шон поправил лямку рюкзака, сжимая в руке футляр, — Надо билеты купить. За стойкой сидела девушка в форме, её глаза были затуманены усталостью, но улыбка оставалась вежливой и неизменной, словно приклеенная. Она пробубнила приветствие, предложила схему рейса. Эконом-класс пестрел красными метками «занято», зато бизнес-класс манил пустыми креслами — лишь два-три пассажира на весь салон. Шон задержал взгляд на местах у иллюминатора, кивнул. — Беру эти, — сказал он, протягивая карту, — два рядом, пожалуйста. Девушка молча пробила билеты. Антон, стоявший чуть позади и не имеющий и шанса вникнуть в разговор по понятной причине, осматривался по сторонам. Он чувствовал, как что-то неминуемо подступает — но что? А это был миг прощания с волшебным городом, в который было трудно не влюбиться, ну или хотя бы не очароваться им. — Спасибо, — Шон забрал билеты, и они направились в зал ожидания. Гот молча плелся за ним. — Рейс в семь утра, — сообщил немец, плюхаясь на пластиковое сиденье. — Три часа до посадки. Отдыхай. Антон кивнул, присаживаясь рядом. Множество окон аэропорта создавали ощущение, словно они не в обычном здании, а террариуме. За стеклом, под фиолетовым рассветным небом, стоял самолёт — его серебристые крылья отражали огни башни, а в районе фюзеляжа можно было разглядеть надпись Lufthansa. Гот смотрел на него, чувствуя, как под ребрами колотится сердце. «Впервые встретились с тобой, Берлин, и я уже тебя покидаю. Но я вернусь, обещаю… Частичку сердца своего в залог оставляю». Шон открыл футляр. Осмотрев его содержимое на предмет целостности, собирался закрыть, но заметил разрез на ткани обшивки. В этом укрытии пряталась пачка денег, аккуратно перевязанная резинкой, и небольшая записка: «На всякий случай. Моему сердцу будет так спокойнее. Люблю тебя. — М». — Мама… — пробормотал он, проводя пальцем по купюрам, — Забыл, что она вложила это. Антон обернулся, слыша голос немца рядом. Шон уже закрыл крышку футляра, вероятно, погруженный в какой-то фрагмент воспоминаний из своего прошлого. Черноволосый не решился что-либо спрашивать, ведь по грустно-теплой улыбке на лице Шона было видно, что он сейчас думал о чем-то до боли приятном и прерывать его не стоит. Спустя пару минут мысли растворились, Шон зевнул, потянулся, устраиваясь поудобнее, и вдруг заметил, как Антон, кивая головой, медленно проваливается в сон. Глаза его закрылись, голова склонилась набок, а длинные чёрные пряди упали на щёку. Алкоголь, насыщенный день, долгая нервная и одновременно романтичная ночь, сборы — всё наложилось. Шон улыбнулся — этот вид был таким… умиротворяющим? Через час он проснулся от холода. Где-то включили усиленную вентиляцию, и кожу покалывали мурашки. Но плечо было тёплым. Антон, не отдавая себе отчёта, устроился на нём, как на подушке, его губы чуть приоткрылись, а рука свесилась на колени Шона. «Чёрт…» — мысленно выругался немец, но не шелохнулся. Сердце волнительно застучало. Не обращая на его трепетное биение внимания, он осторожно провёл пальцем по щеке гота, отводя спадающую прядь волос за ухо. Тот вздохнул, пристраиваясь ещё ближе. «Милый…» — промелькнуло в голове. Глаза снова закрылись, едва погружая в дремоту. Когда объявили посадку, Антон открыл глаза резко, как будто его ударили током. Он почувствовал под щекой твёрдое плечо и ткань чужой джинсовки, запах мяты и чего-то сладкого. «Он жевал жвачку? Или это одеколон?» — и тут же отпрянул, будто обжёгся. — Шон… — прошептал он, тряся его за плечо, — Просыпайся. Немец медленно открыл глаза. Взгляд был сонным, но в уголках губ играла улыбка. — Доброе утро, — прошептал он, глядя на Антона немного насмешливо, но нежно, — Отдохнул? На плече, наверное, неудобно было. — Было… удобно, — выдавил Антон, чувствуя, как жар расползается по щекам. «И пахло вкусно» — пронеслось в голове, но он тут же отогнал мысль, будто пытался спрятать её в самый дальний угол сознания. Шон встал первым, потянувшись так, что хрустнули позвонки. — Пойдём, — сказал он, подхватывая рюкзак и футляр. — Идем! — последовал его примеру Антон. Они отправились на посадку. Хотелось что-то еще сказать, но в голове было пусто — как чаще всего и бывает по утрам. Вместо этого он украдкой смотрел, как Шон переговаривается с бортпроводницей на чистом немецком, как легко улыбается, пряча волнение за уверенностью. Когда они вошли в салон, Антон машинально двинулся к эконом-классу, но Шон мягко коснулся его локтя. — Сюда, — кивнул он на свободные кресла в бизнесе, — Садись к окну. Антон растерянно посмотрел. -Сюда? — переспросил он и, получив подтверждение от немца, двинулся к своему месту. Гот опустился в кресло, будто садился на трон. Кожа была мягкой, подлокотники — шире его ладони. Он впервые летел в бизнес-классе… Было не по себе. Но, подсознательно, он был рад познать прелести «дорогой жизни», хотя мысль о том, что Шону пришлось серьёзно потратиться, застряла в его голове и вряд ли уйдёт в ближайшее время. Это по-своему не давало радоваться полёту в полной мере. — Спасибо, — выдохнул он, не глядя на Шона, а мысленно продолжил: «Я отплачу тебе потом за это. Непременно. Когда будем в России, я найду, чем тебя приятно порадовать» Немец молча сел рядом. Но когда самолёт начал разбег, его пальцы непроизвольно впились в подлокотники. Самолёт оторвался от полосы, и Шон еще сильнее вцепился в них. Его дыхание стало прерывистым, ладони вспотели. Он пытался дышать ровно, но в ушах стоял гул — не только двигателей, но и собственных страхов, будто они размножались с каждой секундой набора высоты. Антон заметил это сразу. Он не знал, что Шон боится летать. Их знакомство было не таким уж долгим, и за все то время он не видел его в таком состоянии — обычно тот был спокоен, собран, даже слегка насмешлив. А сейчас его лицо побледнело, уголки губ дрожали, а глаза были плотно зажмурены, будто он пытался исчезнуть, раствориться в собственном кресле. Гот медлил всего мгновение. Потом, не говоря ни слова, он осторожно взял руку Шона — ту, что сжимала подлокотник, — и накрыл своей. Холодные от волнения пальцы немца дёрнулись, но не отстранились. — Эй, — тихо сказал Антон, — смотри на меня. Шон открыл глаза. Взгляд был напряжённым, потерянным. — Я здесь, — продолжил гот, сжимая его руку чуть сильнее. — Всё в порядке. Мы уже в небе. И ничего не случится. Шон сглотнул. Попытался улыбнуться, но получилось криво. — Прости… Я знаю, что это глупо. Просто… один раз увидел кадры… и с тех пор… — он замолчал, не в силах закончить. — Не глупо… — сказал Антон, и голос его был спокойным, серьезным, но и нежным, — Бояться летать — нормально, — он слегка провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони, — но сейчас мы здесь. Вместе. И самолёт не упадёт. Обещаю. Он не может упасть… Ведь нас с тобой еще многое ждет впереди. Шон посмотрел на него. На эти голубые, чуть прищуренные глаза, на чёрные пряди, спадающие на плечи, на губы, которые сейчас произносили такие тёплые слова. Впервые за долгое время он почувствовал, что может вдохнуть глубже. Что земля под ногами — или, точнее, пол под креслом — вдруг не исчезнет. — Ты… ты всегда такой? — спросил он шепотом. — Такой… спокойный? Умеешь подобрать слова… Антон улыбнулся. — Нет. Я просто… стараюсь быть сильнее, когда это действительно необходимо кому-то рядом, — он отвёл взгляд к иллюминатору, где за стеклом простирались облака по небу, похожему сейчас на застывшее вспененное море. Бортпроводница прошла мимо, предложила напитки. Шон заказал кофе, Антон —зеленый чай. Когда она ушла, гот наклонился ближе. — Ты не часто летаешь? — спросил он. — Иногда, — немец сжал ладонями колени, — но каждый раз нервы на пределе, словно в первый. Впрочем, нет, в первый раз я летел с большей уверенностью в безопасности полета — я ведь тогда об этом толком и не задумывался, — чуть помолчав, он продолжил, — А ты? В первый раз летел с таким же спокойствием и невозмутимостью, как и сейчас? — говоря последние слова, он не сдержал улыбки. Антон замер. Он постучал пальцами по подлокотнику, будто решая, стоит ли говорить. Самый первый полет… Он мог бы стать чем-то волшебным. Но был подобен наказанию. — Мой первый полёт был в шестнадцать. Летел к отцу в Америку, — взгляд соскользнул по спинке сидения напротив вниз, будто не в силах ни за что зацепиться, — Он переехал туда, как только женился, пригласил меня на каникулы. Как будто пара месяцев жизни в чужой семье исправит двенадцать лет молчания. Такая наивность или бездумность с его стороны. Конечно, не прошло и месяца, как мы серьезно поцапались, — Антон пожал плечами, пряча руки в карманы, — Я улетел обратно к бабушке и дедушке — к тем людям, что от меня никогда не отворачивались. Больше он меня не зовёт — только деньги присылает раз в квартал. Наверное, откупается так, чтобы совесть не мучила. — И тогда ты не боялся лететь? — тихо спросил Шон. — Страх? — гот фыркнул и язвительно сказал, — Тогда я думал: «Если самолёт разобьётся — тем лучше. Если я не долечу до этой семейки, всем только радостней будет», — но к концу фразы голос немного задрожал, выдавая истинные чувства, — Меня ведь там… не особо то и хотели видеть. Я не знаю, зачем вообще звали. Немец кивнул, решив больше ни о чем не спрашивать — видимо, раны были еще свежими, и бороздить их ему не хотелось. Потому он просто достал шоколадку, которую после покупки на днях забыл в рюкзаке, отломил себе кусочек и протянул Антону. — От злости и печали. — А от страха? — усмехнулся Антон, принимая плитку. — От страха… — Шон кивнул на крепкий кофе, — вот мое лекарство. Они замолчали, но теперь тишина была обыденной — такой, как между людьми, которые ещё не стали близкими, но уже перестали быть чужими. Шон смотрел в иллюминатор, где облака медленно меняли очертания, а Антон, не поднимая глаз от чая, думал, что, наверное, нормально — вот так просто делиться с кем-то страхами, печалями… Делиться с кем-то своим прошлым. Ведь от этого становится, хоть немного, но легче, так? Несмотря на выпитый кофе, Шон погрузился в сон. Антон, еще немного полюбовавшись облаками, поспешил за ним в мир грез.

***

Самолёт коснулся полосы, и Шон, наконец, разжал ладони, оставив на подлокотниках влажные следы. Домодедово встретил их как старый шумный знакомый: русская речь, ломающаяся на быстрых слогах, скрип багажных тележек, запах кофе из «Крошки-картошки». Шон глубоко вдохнул — этот запах был ему, на удивление, родным. Они купили билеты, но до их рейса еще было время. — Пойдём, поедим? — Антон осторожно коснулся его локтя, волнуясь, не потеряется ли он в толпе. — Идём, — кивнул Шон, поправляя рюкзак. — Кстати, я жил здесь в детстве. У тёти Лены и дяди Клауса. Он — немец, но после женитьбы на русской так обрусел, что даже матерится по-нашему разучился — только по-русски. — Серьёзно? — Антон чуть посмеялся, — А как ты… как тебе жилось тут? — Как я жил? — Шон покачал головой, на лице появилась лёгкая усмешка, — Учился в русской школе. Сначала тетя возила меня на уроки, потом сам бегал. Поначалу я плохо говорил по-русски, больше по-немецки изъяснялся. Пока дядя Клаус не сказал: «Если будешь говорить как чужой — выгоню из дома». Мотивировать он умел. Хоть и шутил… Я надеюсь. В кафе они упали за столик у окна. Оговорив пожелания, Антон отправился сделать заказ: два кофе, блины со сгущёнкой и сырники. — И многим немцам по душе блины со сгущенкой? — поинтересовался гот, наслышанный, что в Германии сгущенка не водится. — Не всем, — Шон усмехнулся, — Дядя Клаус до сих пор считает, что сгущёнка — это «немецкий кошмар». Хотя сам пьёт кофе только с ней. Раньше ругался: «Настоящий мужчина пьёт чёрный кофе без сахара!» А после встречи с тётей Леной понял: «Не кофе делает тебя мужчиной, а любимая тобой женщина, которая кладёт в него сгущёнку». Антон улыбнулся. Кофе принесли быстро — ароматный, в фарфоровых кружках. Шон сделал глоток и закатил глаза: — Вот он, настоящий русский кофе… Даже дядя Клаус ему сдался. — Думаю, он сдался не кофе, а твоей тете, — легко посмеялся Антон, а Шон охотно поддержал. Также скоро принесли и заказанные блюда. Антон украдкой наблюдал, как немец ест — медленно, с наслаждением, будто пробуя не еду, а воспоминания. Они молчали, пока Антон не заметил, как Шон задумчиво провёл ладонью по столу. — Что? — спросил он. — Вспомнил… — Шон улыбнулся не без грусти, — В Германии, когда был маленьким, мама водила меня в аэропорт просто так. Мне тогда очень нравилось бывать там — я был ведь еще мелким, интересовался машинами, самолетами. Тогда звук двигателей казался чем-то невероятным — меня так будоражила мысль, что человек способен поднять такую махину в воздух. А еще… Мы катались на эскалаторе, пока нас не выгоняли. Антон молчал. Не стал жалеть, не спрашивал лишнего. Просто допил кофе, встал и сказал: — Пойдём. Посмотрим, не выгонят ли нас за катание на эскалаторе. Шон улыбнулся — впервые за утро без натяжки — и последовал за ним. У ленты он остановился, глядя, как люди спускаются вниз. — В детстве думал, что эскалатор — это волшебная дорога, — тихо сказал он, — Что если не спрыгнуть, уедешь в другую страну. — А я боялся, что мне зажует штанину и ногу оторвет, — признался Антон. Повисла тишина, а за ней разразился хохот — они смеялись, громко, заразительно. Сделали пару прокатов на эскалаторе — дольше кататься не стали, ведь в голову Шона пришла идея куда интереснее. Шон, разбежавшись, раскинул руки и поскользил вниз по влажному кафелю с восторженным воплем. Антон последовал за ним, сначала неуверенно, потом быстрее, пока они не оказались лицом к лицу. — Ты как пятилетка, — фыркнул гот, но улыбка и горящие глаза выдавали его восторг. Они катались второй круг, когда охранник в серой форме преградил им путь. — Молодые люди, это не детский сад, — буркнул он, но в глазах мелькнуло понимание, — Хотите веселиться — идите в терминал В. Там скользко. — Спасибо, — Шон кивнул, давя серьезную мину, но не пытаясь оправдываться. — У вас билеты на 11:45? — охранник кивнул в сторону часов, — Не опоздайте. Они помчались к залу, смеясь так, будто только что совершили что-то запретное, но веселое. Антон споткнулся о что-то (это было в порядке вещей), Шон поймал его за локоть — словно знал, что что-то произойдет, и их ладони соприкоснулись на мгновение дольше, чем нужно. — Ты… — начал Антон, но замолчал, увидев, как немец улыбается. — Что? — Ничего. Просто… спасибо. Шон кивнул. Сжал ручку футляра и пошёл вперёд, напевая мелодию, которую где-то услышал. Антон шел чуть позади, улыбаясь. Он едва заметно сжимал джинсовую куртку в районе груди. Говорить еще рано, но, кажется, внутри начинало зреть чувство, особенное, прекрасное, но пугающее. Гот пытался оправдаться предвкушением их грядущих приключений, но в глубине души понимал, к чему все может идти. Осталось добраться до Владимира.

***

Второй полёт не вызвал у Шона привычной паники. После утреннего перелёта в бизнес-классе в памяти были все еще свежи воспоминания, как звучат двигатели на наборе высоты, как дрожит пол при турбулентности. Но когда самолёт резко качнуло, его пальцы всё равно инстинктивно вцепились в подлокотник. «Терпи, все будет хорошо», — повторял он про себя. Но в этот раз добавил: «И Антон рядом». Эконом-класс был шумным: дети спорили из-за игрушек, стюардесса ворчала, с трудом протискиваясь с тележкой, а мужчина в третьем ряду храпел так громко, будто пытался заглушить всех сразу. Шон сидел у окна, Антон рядом, а с краю был старик, задремавший еще тогда, когда самолет не успел взлететь. — Мне надо выйти, — прошептал Шон, перегибаясь через Антона. — Я встану, — гот уже начал подниматься, но немец мягко коснулся его руки: — Не надо. Я аккуратно. Он перешагнул через ногу Антона, стараясь не задеть его колени, но в этот момент мужчина спереди резко откинул спинку кресла. Удар пришёлся в поясницу — резкий, но несильный. Шон инстинктивно ухватился за плечо Антона, чуть теряя равновесие, чтобы не упасть, и оказался так близко, что почувствовал, как гот затаил дыхание. — Ты в порядке? — Антон интуитивно схватил его за талию, пытаясь помочь ему удержаться, голос дрогнул. — Да, — Шон отстранился, потирая спину, — Просто… было неожиданно… Мужчина впереди даже не обернулся. Антон заметил, как дрожат пальцы Шона, и в груди вспыхнула ярость. «Он же весь первый полёт дрожал. Только ему стало спокойнее… А этот урод даже не извинится». Гот встал, облокотившись на спинку чужого кресла. Его тень легла на мужчину, будто предупреждение. — Извинись, — голос был тихим, но твердым, почти грозным, — Перед моим другом. Мужчина сначала хотел возмутиться — мол, он ничего не делал, просто откинул кресло, как положено, — но один взгляд Антона заставил его осознать: спорить бесполезно. Перед ним был не просто раздражённый пассажир, а человек, для которого этот немец, с которым он познакомился вчера, уже что-то значил. — Извините, — пробормотал мужчина, почёсывая затылок и отводя глаза. Антон кивнул — коротко, с достоинством. Внутри вспыхнуло странное чувство: удовлетворение. Шон, наблюдавший за этим, почувствовал странное тепло в груди. Было приятно, что хоть кто-то за него заступается. А самое удивительное — это был не его друг, с которым он был бы знаком несколько лет, а просто парень, с которым он вчера познакомился. Интересный и удивительный юноша этот Антон. Тихо поблагодарив своего заступника, немец пошел в другой конец самолета, осторожно придерживаясь за спинки кресел других пассажиров. Вернувшись с уборной, шатен ещё более аккуратно залезал на своё место, постоянно поглядывая на центральное кресло спереди. Через час турбулентность вернулась. Самолёт нырнул, и Шон инстинктивно метнулся в сторону — прямо к плечу Антона. Гот не отстранился. Наоборот, его ладонь осторожно легла на волосы приятеля, поглаживая по кудряшкам, как будто успокаивая: «Я здесь». «Странно… — подумал Шон, закрывая глаза. — Вчера я считал сердцебиения, чтобы не задохнуться. А сейчас чувствую только его пальцы на затылке. Может, поэтому не так страшно?» Он притворился спящим, чтобы продлить момент. Дядя Клаус однажды сказал: «Если тебе хорошо — не торопи время». А здесь и сейчас было хорошо. Однако, притворяясь, он действительно задремал, хоть и совсем ненадолго. Когда Шон проснулся, самолёт плавно плыл сквозь облака. Антон сидел и смотрел на экран впереди, где мигала карта полёта: «До Владимира — 25 минут». — Ты… — начал Шон, но голос предательски дрогнул. — Спи ещё, — Антон не обернулся, но уголки губ дрогнули в улыбке, — Я не против. Немец покачал головой, пряча улыбку. Его взгляд скользнул по экрану, где мигала карта. Шон потянулся, осторожно высвобождаясь из объятий сна, и неохотно покидая плечо Антона. — А кем ты работаешь? — спросил неожиданно гот, будто боялся, что вопрос ускользнёт, — Раньше не спрашивал. — Кондитер. Украшаю торты, пеку пряники… В общем, превращаю сахар в искусство. — Серьёзно? — Антон искренне восхитился, — Я даже яичницу поджарить не могу без происшествий. В прошлый раз пожарные приезжали. — Из-за яичницы? Что случилось? — Пытался потушить горящую сковороду водой, — гот неловко улыбнулся, — я болван, я знаю. Меня на кухню лучше не пускать — готовить я не умею от слова совсем. Но я уважаю поваров и кондитеров за их нелёгкий труд. — Могу научить тебя готовить, — предложил немец, — Начнём с чего-то простого. Например, с блинов. — Только если ты не будешь отходить от меня ни на секунду, — Антон поднял указательный палец, пристально посмотрев на приятеля, — Я серьёзно. Иначе бабушка нам кухню точно не доверит. — Обещаю, — Шон подмигнул, — Но предупреждаю: после моих блинов другие будут уже не такими вкусными. Ты станешь зависим от моей выпечки! Антон засмеялся, и смех его был таким искренним, что Шон почувствовал, как где-то в груди что-то щёлкнуло. «Вот так просто. Смеётся, смотрит на меня… Но почему с ним так легко… так хорошо?». — А что, если я опять всё испорчу? — спросил гот, но в голосе уже не было шутки, — В смысле… с блинами. — Не испортишь — я ведь буду рядом, — Шон говорил уверенно. Антон покраснел, отворачиваясь. Самолёт начал снижение. На этот раз вместо того, чтобы сжать подлокотники, Шон сплел свои пальцы с пальцами Антона — своевольно, но решительно. Оба засмущались, но промолчали. Антон сжал его руку сильнее. И когда колёса коснулись полосы, Шон понял: страх ушёл не потому, что воспоминания свежи. А потому, что теперь знал — рядом с Антоном ему не страшно.