ШонТон: приключения в России

После посещения пивного сада, немного пьяные они направились к дому немца. Это было двухэтажное здание, фасад которого выполнен в темных тонах. Вокруг был установлен черный витиеватый высокий забор, от калитки которого к парадной двери дома тянулась дорожка, вымощенная каменными резными плитками. Вдоль дорожки раскинулись клумбы с оранжевыми тюльпанами и красными гладиолусами, обрамленные аккуратненькими кустиками барбариса. По ухоженному виду растений можно было догадаться, что в этом доме кто-то любит заниматься садоводством. Недалеко от калитки в заборе были ворота для машин, от которых в сторону дома уходила вторая дорога, ведущая к гаражу. — Проходи, не стесняйся. — Шон, не спеша, прошел к двери в дом, открыл её и пропустил Антона вперед, — Можешь не снимать обувь. — Хорошо, — улыбаясь, вошёл в помещение гот, — все-таки так непривычно не разуваться. У тебя классный дом. — Папуля постарался, — Шон горько усмехнулся, пожимая плечами. Гот осторожно переступил через черный коврик, который блестел, словно только что вымытый. Справа застыл небольшой столик — строгий, металлический, с двумя деревянными елочками и бутылкой с прозрачной жидкостью. «Для аромата?» — подумал парень, втянув носом воздух. Ни запаха свежести, ни чего-то еще — только легкая древесная нотка, будто сам воздух здесь был отмерен по граммам. По другую сторону от двери стоял бледно-серый шкаф-купе, рядом с которым была небольшая этажерка с обувью, несколько крючков и полок рядом — там, где у многих «толпились» сумки, зонтики и прочая ерунда, стояли аккуратные коробки с ярлыками, подписанные красивым почерком. «Вот это да…» — пробормотал он, представив, как хозяин дома каждый вечер раскладывает вещи по местам. Внутри было кристально чисто, как если бы ждали визита ревизора. Он потрогал стену, проходя вглубь прихожей. Серо-белая вагонка была идеально ровной, без единой царапины или трещинки, а в небольших углублениях не было и намека на пыль. Немецкая педантичность и чистоплотность плавно сводили Антошу с ума. Не то чтобы ему не нравилось здесь, но было во всем это что-то чрезмерное, словно бы лишенное жизни. Он посмотрел на Шона с какой-то странной улыбкой, с коей либо что-то вытворяет, либо глупо шутит. — Приводить к себе домой кого-то на ночь день в день после знакомства, — отметил гот, — с таким я сталкиваюсь впервые. Ты либо очень добрый, либо самонадеянный. А! Ты, часом, не маньяк? — Это правда так удивительно для тебя? Быстро же я из личного ангела пал до банального маньяка! — издал смешок немец, — А ты, пришедший ко мне на ночь день в день после знакомства, получается, либо бесстрашный, либо несмышленый. И хитро так ухмыльнулся. Явно издевается над Антоном. А тот шутливо показал ему язык, пробурчав: «С такой-то дьявольской красотой, как у тебя, разве можно быть ангелом?» «А вот в тебе есть что-то ангельское…» — подумал Шон, а вслух сказал: «Так оно ведь к лучшему — именно ангельскому личику верить-то и нельзя» Немец провел приятеля в гостиную — сердце любого дома. Шагнув в зал, парень замер. Пол под ногами казался мраморным и был отполирован так, что даже отражал свет от точечных светильников на потолке. Два дивана, стоящие рядом — серые, строгие, с подушками, сложенными под углом 90 градусов по отношению к сидению. «Как в мебельном салоне», — отметил гот, с опаской притронувшись к спинке. Довольно жестко — словно внутри скрыта система пружин, которая не позволит ему провалиться ни на сантиметр глубже. Впервые Антон ощутил себя настолько чужеродным в чьем-то доме, будто его присутствие здесь могло нарушить или уже нарушало установленный, прежде нерушимый порядок. — Полагаю, у твоего отца есть серьезные… — тут он прервался, подбирая наиболее подходящее слово, а затем продолжил — принципы… Представляю, как может быть не просто. — Боюсь, что даже так ты представляешь это все еще смутно, — усаживаясь с Антоном на диван, на выдохе сказал Шон. Помимо прочего, осмотревшись, черноволосый сделал еще одно наблюдение: в доме немца не было совершенно никаких фотографий — по крайней мере, ему они еще не попадались. — А у вас не принято по дому иметь всякие семейные фотографии? У нас вот бабушка на этом немного помешана — она считает, что это помогает в любой момент окунуться в старое доброе прошлое. Ну, в общем-то, я ее взгляды разделяю. — Фотографии? У нас раньше были. Но после смерти мамы отец все их снял и убрал на чердак. Он все еще отказывается говорить о ней, — вздохнул Шон. — Ох, вот как… Сочувствую. Наверное, он еще не смирился с утратой. Моя мама тоже умерла, но мне тогда было пять лет. Я очень смутно ее помню, — на лице его мелькнула грустная улыбка, — но мой отец, в отличие от твоего, решил долго не печалиться — на следующий год уже сыграл свадьбу с другой. Молодожены терпеть меня в своем доме не стали и отдали на попечение бабушке с дедушкой. — Жестоко, — удивился немец, — чем больше разговариваем, тем больше общего находим. Сменим тему на что-нибудь полегче. Чем увлекаешься? — Музыкой, пожалуй… — выбирая наиболее «безобидное» из всех своих хобби, сказал Антон. — Музыкой? Ты играешь? -Да, на гитаре… И на органе, — последнее он отметил, чуть смущаясь. Орган сразу напоминал о церкви — а этого Тоша чуточку стыдился. Церковь напрямую вяжется с религией, а он… совершенно не религиозен. А еще это напоминает ему о завершении церковной школы — ее часто принимают за воскресную, когда Антон о ней говорит. Но эта школа была, как и любая другая обычная, которую надо посещать каждый будний день, единственное отличие — помимо классических предметов были и те, что связаны с верой — изучение Библии и истории Церкви, например. Шон широко улыбнулся. Новый прекрасный друг, похожие интересы. Просто замечательно! А еще, кажется, скоро отец приедет… — Классно! Я тоже играю, — немец подошел к тумбе, стоящей в углу комнаты, — На скрипке. И взял в руки инструмент. Вчера вечером Шон оставил скрипку здесь после недолгой музыкальной сессии, позабыв убрать в футляр. Забрав также смычок, он подошел с Антону и показал инструмент, давая рассмотреть. Скрипка оказалась в бледных руках. Изящные длинные пальцы скользнули по деке, пока глаза очарованно изучали каждую деталь. Синяя поверхность корпуса переливалась в свете ламп, будто впитала отсветы вечернего неба. Не ярко-синяя, не кричащая — спокойная, глубокая, как вода в колодце, с которой заигрывает падающий в него лунный свет. Юноша провёл рукой по кленовой обечайке: гладкая, но с незначительными царапинами и заметным следом от пальцев. В этом доме, где каждая вещь стояла на своём месте, скрипка казалась единственным живым пятном — не чем-то безукоризненно идеальным, неприкосновенным, а использованным. Антон улыбнулся: даже здесь, в мире безупречного порядка, нашлось место для человеческого следа. — Она очень красивая, — Антон искренне восхитился инструментом, возвращая его хозяину, — кто производитель? — «Cremona», Чехия, — проверяя натяжение струн, ответил Шон. — Играть на скрипке, наверное, сложно? — предположил гот. - Думаю, ненамного сложнее игры на органе, — улыбнулся Шон, - Но поначалу, конечно, обучение было сущим мучением: болели пальцы, да и в целом руки, не получалось запомнить некоторые правила, за что получал плохие оценки и нагоняи от преподавателей. Тогда мне казалось, что я терпеть не могу скрипку — и как только закончу учиться, никогда к ней больше не прикоснусь. Но потом, постепенно становилось всё проще и проще. И со временим моя ненависть к ней сменилась истинной любовью. Так что сейчас игра меня больше расслабляет. — Вот как… — улыбнулся в ответ Антон, — Не сыграешь что-нибудь? Я люблю живую музыку. — С превеликим удовольствием! Немец встал перед Антоном, расположил на плече скрипку и, вздохнув, начал играть Crystallize, Lindsey Stirling. Как только немец начал исполнение какой-то для Антона неизвестной, но великолепной мелодии, гот сначала почувствовал небольшую растерянность, которая вмиг сменилась волнительностью и восхищением. Юноша с удовольствием слушал чудесную игру Шона, а как только тот закончил — рассыпался в комплиментах касательно её великолепия, подавая их крайне эмоционально. Казалось, своей мелодией Шону удалось задеть в Антоне холодное, до этого «безлюдное» место в сердце. — Ты такой эмоциональный, — рассмеялся немец. — Да, мне часто это говорят, — вздохнул гот, — хотя при знакомстве многие ждут от меня совершенно иного. — Не удивительно, учитывая твой стиль, ожидаешь и правда… чего-то более мрачного и сдержанного в самом характере? — задумчиво предположил Шон. — Но это весьма… Стереотипно, пожалуй. — И то верно, по такой логике ты должен еще и на кладбищах зависать, — махнул рукой немец, чуть рассмеявшись. Антон загадочно улыбнулся, отводя взгляд в сторону. — Стоп, ты серьезно гуляешь по кладбищам? — карие глаза округлились, пристально вглядываясь в лицо рядом — будто пытаясь подловить в мельчайших движениях мимики знак, подтверждающий или опровергающий сей факт. — Временами я помогаю родственнику. Он сторож там. Так что не гуляю, а, скорее, подрабатываю? Еще я занимался какое-то время портретами на памятники, — вскрывая все карты, признался голубоглазый. А какой смысл умалчивать об этом? Уж тут-то он не видел совершенно ничего постыдного — хотя за этим могла последовать у собеседника совершенно непредсказуемая реакция. — Во дела, — улыбнулся Шон, — а ты полон сюрпризов. Кладбища — места интересные. Если будешь еще в Берлине, надо будет тебя сводить на кладбище Доротеенштадт в районе Берлин-Митте — оно у нас самое известное. Там похоронены многие известные деятели искусства. И там довольно красиво. Антон удивился такой спокойной реакции, а после счастливо заулыбался — внутри было чувство такое, словно его поняли и приняли. — Я был бы счастлив погулять с тобой еще где-нибудь, — смотря в темные, красивые глаза, сказал юноша с чистыми и словно бы невинными голубыми. На лице немца блеснула открытая и яркая улыбка. Чужие розовые губы сейчас казались чертовски манящими, а выпитое пиво вдруг придавало бездумной смелости. — Правда? — чуть придвигаясь к Антону, спросил он. Ответ не успел последовать, как из прихожей послышался хлопок дверью. «Кажется, папка заявился. В полночь. Будет весело» — мелькнуло в голове немца, который сиюминутно подскочил с дивана. — Подожди здесь немного, — шепнул готу Шон, — После работы он сюда обычно не заходит. Немец встал, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Из комнаты рядом Антон мог слышать лишь слова на немецком языке (далее реплики на немецком будут обозначены знаком « ' «). '- Добрый вечер, отец, — вежливо поздоровался юноша, а в ответ получил только угрюмый взгляд родителя, — Кхм, вы сегодня поздно. '- На работе завал, — кратко ответил мужчина, будто отмахнувшись от сына. Яков — так звали отца, переобулся в домашние тапочки. Мельком глянув на сына, заметил, что тот в уличной обуви. И в уличных кофте и джинсах. '- Куда-то выходил? — без особого интереса поинтересовался, — Ты не переоделся. И не переобулся. На последнем он сделал довольно выраженный акцент. Для него, конечно, не было новостью, что сын не разделяет его взгляды на домашние порядки, но оттого это менее раздражительным для него не становилось. '- А, это… — Шон замялся, — Я недавно вернулся. Ездил встретить друга в аэропорту. '- И какие же у тебя могут быть друзья? — в голосе Якова явственно слышалось презрение, он намекал на ориентацию сына. После, глянув на дверь в гостиную, откуда недавно вышел Шон, спросил, нахмурившись, — Не те ли, что сейчас сидят у нас дома? Мужчина, отодвинув рукой сына, вошел в гостиную, резко открыв дверь. И грозно, зло посмотрел на Антона, явно начиная закипать, так как думал, что его сынок привел очередного бойфренда. Гот испуганно посмотрел на вошедшего мужчину. Тот принял этот взгляд в качестве подтверждения своего «предположения»: длинноволосый определенно гей и спит с его сыном. Сейчас для него это было чем-то, что опровергнуть невозможно. '- Шон, я что тебе говорил?! Ты не уяснил, что я тебе сказал в прошлый раз?! Ты назло мне привёл в квартиру очередного своего «партнёра»?! — раздраженно закричал отец юноши. Антон невольно сжался. Было непонятно, но очень страшно. Где-то внутри он ожидал расстрела, который, кажется, вот-вот последует. Шон был шокирован — обычно отец реагировал более сдержанно, ругаясь с ним лишь наедине. '- Да ещё какого! Патлатый, весь в сережках! — не давая сыну и слова вставить, продолжил разъярённый мужчина и его не волновало, что собственный сын хочет ему что-то сказать. '- Отец, он мне не парень, а друг! — наконец смог сказать Шон, но слова его приняли с невыразимым скептицизмом и неверием. Отец Шона, выругиваясь, быстрым шагом приблизился к гостю. Антон хотел было сдать назад, но его словно парализовало. Он не понимал, почему этот мужчина кричит, но был уверен, что сейчас оскорбления полетят или уже полетели в его адрес. '- Что за космы? Разве нормальные парни так ходят?! Друг! Так я тебе и поверил! Хоть ты и гей, сынок, но выбираешь каких-то недопарней-недодевок! — демонстративно хватая часть волос Антона и показывая их Шону, словно тот их не видел до этого, прокомментировал внешний вид гота мужчина, — Быть может, все-таки перейдешь на девок, чем в зад долбить таких, как он?! Антон испугался действий мужчины. Посмотрел на Шона вопросительно-напуганным взглядом, пока Яков продолжал держать его волосы. Отец Шона перевёл взгляд с сына обратно на гота, выражая все своё недовольство и огромное презрение, отчего последнему стало стыдно и неуютно. Мужчина небрежно отпустил волосы юноши, демонстративно оттряхнув руку. Гот опустил взгляд в пол. '- Отец, хватит. — отчеканил Шон, повторив грозный взгляд своего родителя, — его не трогай. Ты ведь даже не разобрался по-нормальному в ситуации. Куда делась твоя рациональность? Юноша шагнул вперёд, становясь между отцом и другом, закрывая собой Антона. Яков перешёл все границы. Больше Шон его к готу и близко не подпустит. '-Раз так… — начал было Яков, постепенно остывая — голос его становился холоднее и строже, однако теперь он даже не смотрел на сына, — Тогда бери своего дружка и катитесь отсюда. В своем доме я его видеть не хочу. Как и других твоих… друзей, — последнее слово он произнес морщась. Он вышел из комнаты, скрывшись на кухне. Нервно выдохнув, Шон обернулся к Антону. Тот до сих пор сидел на диване с опущенной головой, словно бы боясь напомнить о своем существовании. Опустившись перед готом на колени, Шон попытался заглянуть в его лицо, прикрытое волосами. Осторожно и ласково немец убрал черные локоны Антона за ухо и коснулся рукой плеча юноши. — Антон… — тихонько позвал. Парень неуверенно посмотрел, чувствуя за собой вину. Ему было приятно от касаний Шона, но сейчас чувства подавленности и испуга затмевали и это. -Если вы из-за меня… Давай я уйду? Мягко улыбнувшись, Шон легонько похлопал Антона по коленке. Надо успокоить мальчика. Шон чувствовал за собой вину — ему хотелось немного позлить отца, но он совершенно не рассчитывал, что тот так сорвется. Для него это было не меньшим сюрпризом. — Это не из-за тебя, Антон, — тихо заговорил Шон, — Ты, наверняка, ничего не понял из нашей ругани. Отец всегда злится на меня, когда я привожу домой друзей-мальчиков, потому что думает, что каждый из них — мой партнёр. Как будто гомосексуальная ориентация предполагает собой влюбленность в КАЖДОГО встречного мужчину… В голосе немца явно слышалось недовольство собственным отцом. Ну а как ещё он должен относиться к родственнику, не принимающему его таким, какой он есть? Только недовольство, только разочарование и, конечно, ответная пассивная агрессия в сторону обидчика. Антон чуть покраснел, хотя уже и начал догадываться об ориентации своего нового друга. Его это ничуть не беспокоило — люди имеют право любить, ведь это так прекрасно — а мужчину или женщину — неважно. Уметь любить — вот, что действительно важно. Гот положил руку на руку Шона, которая как раз совершила очередное лёгкое похлопывание, давая тем самым понять, что с ним уже все нормально. — И… Что делать? — спросил Антон, — Ты ему сказал, что он ошибся? — Попытался, — кивнул Шон, — Но он и слушать не хочет. Потом одумается, я надеюсь. Юноша вздохнул, посмотрел на изящную, даже излишне худую руку гота и невольно улыбнулся. Но после снова помрачнел. — Сейчас нам обоим придется уйти. Подождешь во дворе? Мне надо кое-какие вещи забрать. -Хорошо, — согласился Антон, убирая руку так, что пальцами прошёлся по руке Шона, погладив тем самым. Он всё ещё чувствовал себя виноватым в сложившейся ситуации и утешить, хотя бы лёгкой, возможно, незаметной нежностью был обязан — так он считал и даже хотел. После встал и последовал на выход. Шон поднялся и проводил взглядом Антона. Потом мельком глянул на руку, которой касался гот. Улыбнувшись, вышел из гостиной за Антоном. Вбежав по лестнице на второй этаж, вошел в свою комнату. Забрал футляр для скрипки, комплект сменной одежды. Снова спустился в гостиную, сложил скрипку. И вышел из дома к Антону. Антон переминался с ноги на ногу, убрав руки в карманы. Он смотрел на ночное небо, ожидая друга. Когда тот появился, улыбнулся ему. — Это прозвучит странно и, если хочешь, можешь расценить это как шутку, но ты можешь поехать со мной… Я не обещаю крутого времяпрепровождения, поскольку я живу преимущественно в деревне… Но и держать не буду, так что если захочешь, ты в любой момент можешь уехать обратно… К себе. Гробовской немного засмущался, предлагая такое, но не предложить он не мог. Немец всерьёз задумался о том, чтобы улететь с Антоном в Россию. Его в Германии больше ничего не держит. Ещё и ссора с отцом дала хороший толчок к отъезду. — Мне нравится твоя идея. Я с удовольствием побываю в России вновь, — согласился Шон, улыбнувшись. — Тогда пойдём в аэропорту переночуем? — предложил гот, расценив это как самый выгодный вариант, — Хотя, если хочешь, можем и в отеле. Ну или хостеле каком. Немного подумав, Шон ответил: — Думаю, в аэропорту будет удобней. Хоть на рейс не опоздаем. — Ну тогда вперёд, — воодушевился гот. Они прогулочным шагом шли в сторону аэропорта. Идти, конечно, далековато — но обоих это не смущало. Это шанс насладиться этим прекрасным ночным городом. Но одного из них волновал один единственный вопрос. — Зачем ты меня позвал к себе? Ты ведь знал, что твой отец разозлится, — немного волнуясь, спросил Антон. — Да, знал… — вздохнул Шон, чуть помолчав, — Наверное, это моя форма протеста? Впрочем, я уже говорил тебе, что не ожидал, что он так ярко отреагирует. Я полагал, что он просто испепелит меня взглядом и уйдет к себе, даже не заглянув в гостиную. «Протест? Вот как. А я думал, что ты куда взрослее… Но ты тоже не так уж и хорошо в себе разобрался» — легко улыбнулся гот своим мыслям. Асфальт был почти белым от лунного света, который лил с низко висящего серебряного диска. Город дышал тихо — где-то вдали доносился смех и болтовня из бара Ratzeks «Ostburger Eck», звучал шероховатый шелест мелькающих велосипедных шин и машин, но здесь, в переулке между старыми кирпичными домами, царила тишь. Только их шаги: один — уверенный, второй — чуть замедленный, будто подстраивавшийся под ритм другого. Юноша, что с короткими вьющимися волосами кофейного цвета, шёл слева, ближе к стене, где тень от фонаря растягивала его силуэт на целый метр. Антон шел справа, его взгляд часто опускался на асфальт, но даже так он споткнулся о неровность тротуара. — Всё в порядке? — короткий смех, рука, протянутая почти автоматически, но остановившаяся в сантиметре от локтя. — Да… — ответ, обрывающийся на полуслове. Пальцы всё же соприкоснулись — мимоходом, как будто ветер подтолкнул. Оба замолчали. Фонари здесь были старые, чугунные, с решётками, словно защищавшими свет от ночного холода, как если б тот пытался его похитить. Свет фонарей на мостовой сливался в золотистую дорожку, плавно растворяясь по сторонам во тьме ночи. Они уже долго молчали, наслаждаясь царящей безмятежностью. — Ты часто гуляешь ночью? — голос Антона дрогнул, будто он сам не ожидал, что спросит — так резко прервалось их затяжное безмолвие. — Только если есть повод, — ответил Шон, и его плечо на миг коснулось другого. Тепло. Слишком близко для случайности. Они свернули к каналу. Вода под мостом отражала не огни машин (их здесь почти не было), а холодный свет Луны — ровный и безмятежный. Юноша с вьющимися волосами остановился, глядя на рябь. Второй остановился рядом. — Мне нравится, как здесь звучит тишина. Даже она здесь какая-то… Особенная? — сказал Антон, засматриваясь на блеск воды. Пауза. Ветер принёс запах свежеприготовленного карривурста — то ли из какого-то ночного заведения, то ли с окон чьей-то квартиры. Кто-то засмеялся вдали, за углом. Первый шагнул ближе. Не к воде — к нему. Их локти соприкоснулись, и на этот раз никто не отстранился. — А ты? — шепот, почти неслышный, — Ты любишь тишину? Он не ответил. Просто поднял взгляд — на Луну, на тень, на губы, которые дрогнули в улыбке. И в этом молчании было больше слов, чем за весь вечер. Они пошли дальше. Но теперь их шаги шли в такт.