Живое и Мёртвое

Как каждый год вплоть до взросления своего и совершеннолетия я прилежно возвращалась к учёбе, так же прилежно я вынуждена была отбыть в замок родного дядюшки. Тому была причина веская: родительское гнёздышко из-за проклятой испанки опустело, а свить своё мне так и не довелось в свой печальный двадцать первый год. Я собрала свои вещи, собрала все платья и книги, уложив их в два чемодана, а в несессер — украшения, доставшиеся от матери и не успевшие попасть в алчные руки ломбардных перекупщиков (и загребущие руки тех родичей, что норовили урвать последнее, что осталось от моих несчастных родителей, кроме долгов!). Всплакнув, попрощалась с родной землёй, с жаркими прериями и тенистыми деревьями, с огромным двором, с наследием многие акры вперёд, к солнечному горизонту, со своею прислугой и — что печальнее всего — со своим драгоценным вороным жеребцом Аметистом. С тоской сказала «прощай» некогда родному дому в два этажа, где прошёл мой первый приём, где я росла и хорошела, где любила и печалилась, где научилась ездить верхом и стрелять — поскольку отец мой был бравый человек и военный, очень гордился тем, что способен воспитать дочь такой, чтобы та не жила праздной белоручкой, пускай последнее быстро выветрилось из моей головы. Я села в экипаж вместе с единственной своей чернокожей няней Эбби, оставшейся при мне потому, что она уж очень слёзно о том молила новых хозяев «Сжальтесь! Сжальтесь! Леди Мина мне совсем как родная дочь, коих мне Господь, дав, сразу отобрал, упокой Боже их души…» и успела надоесть им. И там, трясясь на кочках и сусличьих норках в сопровождении отцовского капитана, что даже после смерти своего полковника был ему отчаянно верен, я пустилась в далёкое странствие к землям далёкой непокорной Шотландии, тоскливо провожая взглядом залитую солнцем и полную оставленных надежд Америку.

***

Я — Вильгельмина Рив, покорная слуга ваша, прибыла в порт Фэйрли, Северный Айршир, третьего ноября одна тысяча девятьсот девятнадцатого года, когда дурная погода решила показать мне всю мощь шотландских ливней и затяжных гроз. Промокнув до нитки, мы с корабля сошли в деревушке, носящей с портом одно и то же имя, и благодаря находчивости капитана МакМиллана, который решился сопровождать меня до замка, быстро укрылись в гостинице «Королевский лист». Эбби всё время причитала, но я так погрузилась в мысли, что этого почти не замечала. Дядюшка в письме указал, что снял нам две комнаты, разумно рассудив, что мы с няней будем ночевать вместе. К счастью, в нашей спальне стояло две узких кровати, застеленных одинаковыми шерстяными покрывалами. Капитан спустился к нам на ужин, не сняв мундира. Мы устроились за чисто выскобленным большим столом, украшенным скромным букетом каких-то местных трав, и вскоре хозяйка гостиницы, немолодая, полная и неулыбчивая, подала ужин. На первое — наваристый густой суп, про который капитан с неодобрением сказал, что он больше похож на гуляш. Но мне очень понравился местный луковый суп с курицей и черносливом — кокки-ликки. Нужно взять рецепт для Эбби! На второе была подкопчённая баранина целым куском, а ещё — вкусно пахнущий шотландский сыр, который хозяйка большим ножом отрезала на наших глазах от целой золотистой головы. В маленькой мисочке стоял тушёный в масле лук-порей. Наконец, после пирога с бараньими почками, который оказался очень сухим, нам принесли чай в изящной посуде и кексы с изюмом. Постояльцев в гостинице оказалось немного, а вот местных в таверне, прилегающей к обеденному залу, было куда больше. Мы то и дело ловили на себе взгляды с виду мрачных людей. Здесь было много моряков и земледельцев: у них были натруженные руки, но кроме Эбби, не оказалось ни одного чёрного. На неё глядели как на диковинку. На бравого златокудрого капитана МакМиллана обратили внимание местные красавицы, так что он сподобился быстро проводить нас до комнаты. — Ваш дядя с утра пришлёт экипаж, — пояснил он и подкрутил усы. — Потому советую хорошо выспаться, мисс Рив. Но всю ночь мне снились какие-то кошмары. Я спала беспокойно — может, из-за местной кухни, может, из-за того, что неподалёку выла собака, а может, потому что где-то над озёрами гремел гром. Наутро экипаж прикатил так рано, что за окном ещё клубился седой густой туман, а земля ещё не просохла после ледяного ливня. Я надела мантию и капор, натянула на руки перчатки и уселась в экипаж, запряжённый гнедой парой. Кучер — хмурого вида широкоплечий и рыжеволосый человек, закутанный в плащ, подтянул к себе на козлы капитана, затем погрузил наш скудный багаж. Так мы и тронулись в путь. Взглянув в последний раз на гостиницу, в окне первого этажа, где была кухня, я увидела хозяйку, молча осенившую себя крестом. А следом увидела, обернувшись, как она вынесла прямо на улицу наши шерстяные покрывала и простыни, свёрнутые узлом. Отчего так? Неужто брезговала нами?! Я в возмущении хотела спросить у капитана, но одумалась, потому что кучер уже косился на меня вполоборота. Я видела его рябой профиль и жёсткую складку рта. Мы покатили по проезженной дороге, не встретив никого на своём пути, кроме разве что далёких овечьих стад: они были по изумрудно-зелёным холмам как облачка по небу. Капитан МакМиллан завёл с кучером разговор, но тот оказался не лучшим собеседником. Говорил он с сильным акцентом (полагаю, для него мы звучали точно так же непривычно), иногда переходил на свой какой-то диалект. Мы с Эбби ехали молча, думая каждая о своём. В пути мы находились более часа, и за то время, карабкаясь между холмов, а затем и в предгорья, вдоволь налюбовались шотландскими красотами. Долго мы ехали вдоль верескового болота, кажущегося без преувеличений бескрайним. Оно всё поросло фиолетово-розовыми травами. Покров этот обрамляли невысокие тонкие деревья. По ним и по камням, нагромождённым ещё там, где топь только начиналась, стлался белый туман. Болото казалось молчаливым подкравшимся чудовищем, взирающим на нас в немом ожидании — когда это мы будем столь глупы, что примем его за простую равнину? — Стоит только ступить в такое, мисс, — усмехнулся вдруг наш странный кучер и снова покосился на меня: не знаю, к чему обратился он именно ко мне! — И всё, пиши-пропало. Трясина вмиг поглотит, даже косточек не отдаст. Да. Даже косточек… Сказал — и вновь затих. Наконец, выбравшись в пустоши, увидели на склоне горы замок с двумя зубчатыми башнями, с разваливающейся бойницей, со старинной кладкой жжёного кирпича по одной стене. Мы карабкались по какой-то козьей тропке на внушительную высоту, преодолевая каменную гряду и насыпь. Небо снова вспухало ливнем. Где-то в куче облаков рассеивало мягкий свет солнце, зажигая мир над раскинувшимся морским простором жёлтыми красками. Подобной красоты не видела я даже в родной стране своей, хотя всегда считала Америку красивейшей землёй. Если холмы и земля до того были покрыты толстым зелёным ковром, то здесь нас окружили серые и чёрные скалы. В замке, нависающим над головами, в стенах его были проколупнуты крохотные окна, кажущиеся чёрными зияющими провалами. Мы преодолели глубокий ров по дощатому мосту: гнедые косились в пропасть, усеянную, словно пасть зубами, острыми камнями. Не камни, а колья! — вздрогнула я. — Замок Данноттар, — произнёс капитан задумчиво. — Красивое место, но очень суровое. Как здесь живётся господину Риву? — Это его летняя резиденция, — прохладно ответил кучер и чмокнул губами коням, — а сам он обитает близ Эдинбурга в фамильном доме. Здесь же круглый год живут его дворецкий, кухарка и садовник. — Как? Трёх человек хватает, чтобы прибрать такой огромный замок? — очень удивился капитан. Кучер усмехнулся и странно ответил: — Больше никто в замке не задерживается. Было неприятно сознавать, что на всю эту местность нас станется всего пятеро — или шестеро, если кучер тоже живёт в замке? Мне стало досадно, что дядю я, очевидно, не увижу. Всё же отца я лишилась, и мне хотелось встретиться хотя бы с ним. Я помню его, дядю Эбенезера, только из далёкой детской встречи, когда он приезжал к нам в дом и гостил там очень недолго. У отца с ним была какая-то давняя ссора или спор, но причин тому я не знала. Экипаж встал. Капитан и кучер помогли снести наш багаж, доволокли его по сырым замковым плитам, поросшим мхом и травой, до высокой арки. Капитан МакМиллан поднял дверной бронзовый молоток. БОМ БОМ БОМ! — услышали мы гулкий звук, точно удары набата. Когда тяжёлые двери отворились, мы увидели высокого худощавого джентльмена с прямым носом, зачёсанными назад седыми волосами, в аккуратном костюме и в чистейшей сорочке. Он был одет опрятно, но не с иголочки — все вещи, что было ясно, хранились в прекрасном состоянии, но были пошиты уже очень давно. И по его манере держаться — чопорной, но несвободной — я поняла, что это дворецкий. Он приветствовал нас (голос был сухой и ломкий, словно дворецкий оказался простужен) и пустил в замок, открыв шире двери. Кучер остался во дворе, недобро усмехаясь — я заметила это, обернувшись напоследок. А мы вошли в огромный мрачный холл, куда даже в стрельчатые высокие окна не проникал утренний свет. — Замок, — скучным голосом рассказывал Уэзерби, наш дворецкий, — с пятнадцатого века принадлежал королю Иакову Шестому и был одним из мест его летнего отдыха, но до тех пор, пока тот не передал его лорду Данноттару… Родовой замок Данноттар, правда, регулярно пустел — следующие два столетия в нём происходили события прелюбопытные, осмеюсь сказать — мистические! — Спаси Господи, — прошептала впечатлительная Эбби, следуя за дворецким по коврам, покрывавшим каменный пол. МакМиллан молча усмехнулся и достал серебряный портсигар, желая закурить. Я снисходительно слушала россказни старика, зная от знакомых, что шотландцы своей историей очень гордятся, в том числе невероятными легендами о таинственных существах, что окружают их повсеместно. Так, наслышана я была о хобгоблинах, прячущихся в скалах, и морском монстре брегди, что затягивает под воду лодки, обнимая их гигантскими плавниками. Читала о таинственных духах леса и природы фейри. Слышала о волшебных огоньках, ведущих путников к славе или неудаче. Занимали ум мой прекрасные русалки-кеаск, известные «девы волн», и плакальщица-банши по имени Кинтах, обитающая в замковых руинах. Неудивительно, что стариковские намёки, якобы в Данноттаре обитают злые духи, а быть может, неупокоенные души усопших — призраки, попросту говоря — я восприняла с насмешкой. Знала бы, как я ошибалась, или знала, что ожидало меня в этих стенах, и приняла бы любую иную судьбу, кроме той, что была мне уготована собственным родственником.