Живое и Мёртвое

Замок был величественен, но беден. Сколько прекрасных ковров, истлевших и поеденых молью, было брошено в комнатах и на лестницах, прямых или винтовых, следующих с одного этажа на другой. Сколько канделябров, покрытых патиной, пылилось на стенах незажжёнными, потому что свечи стоили целое состояние — попробуйте осветить эти мрачные стены, и вас быстро постигнет понимание, что хозяином целого замка быть не столь почётно, сколь накладно! В каменной кладке дышали памятью поколения прежних владельцев. Кажется, они готовы ожить и пройти по этим коридорам седыми призраками далёкого блистательного прошлого. Капитан МакМиллан откланялся и покинул нас — но не насовсем, а лишь на время. Дядюшка отзывал его в Эдинбург, чтобы тот привёз ему расписку отца и его нотариальное свидетельство, где говорилось, что вплоть до моего замужества дядя обязуется меня содержать на те средства, которые завещали покойные мои родители. Попрощавшись со своим весёлым и лихим усачом, мы остались совсем одни. Меня поселили в комнату близ винтовой башни, но не туда — сама башня приходилась дяде библиотекой и рабочим кабинетом, но была в бедственном положении, поскольку лестница обвалилась местами, и подыматься по ней было попросту опасно. Комната принадлежала прежде жене первого хозяина дома, и там по традиции селили юных мечтательных дев. Несомненно, при всей своей рациональности, я такой и была. Очутилась одна в целом замке на чужбине! Что же мне было ещё делать, как не исследовать его? При мне было несколько американских красивых платьев. Я наряжалась в них, с тоской понимая, что некому здесь показать их красоту и изящество, и утешаясь мыслью, что могу теперь носить любимые наряды, не слушая от матери ни одного упрёка в расточительстве. Но святой Господь, как бы я хотела слушать один упрёк за другим, будь она только жива! Я чаще прочих носила синее в жёлтую клетку, с точёными плечиками и выточкой по узкой талии, с рукавом до косточки на запястье, и украшала его брошью в виде лошадиной головы, оставленной мне в качестве подарка матушкой. Всё чаще мысли возвращаются к ней, сбереги Господь её душу. В день, когда мои прогулки по замку увенчались успехом и в поиске своём я разгадала одну его тайну, приведшую к многим прочим разгадкам и страшным секретам, я была именно в нём. Так как замок был стар и огромен, как ветхий мрачный старик, брюзжащий о своих годах и прожитой славе, топили в нём плохо, и в комнатах царил непередаваемый холод вкупе с сыростью. Эбби сразу зашмыгала носом и расчихалась, так что кухарка — миссис Гордон — сразу начала отпаивать её тёплым пивом. Нужно сказать, Эбби привыкла к доброму отношению, дома её никто не обижал, но здесь она как-то спелась с миссис Гордон и чаще проводила время у неё на кухне или помогая по хозяйству, так что я была предоставлена сама себе. Оно и понятно! Взрослая девушка, одинокая мятежная душа, я исследовала каждый закуток и закоулок. Рассматривала искусно вышитые гобелены со звёздами, рыцарями и единорогами, затканные зеленью, точно бескрайние шетландские поля. Многие комнаты оказались заперты. Я пыталась подобрать к ним ключи, но безуспешно. Заглядывая в скважины, не видела в них ничего любопытного — только мебель, накрытую белыми простынями. Другие комнаты были пусты и затянуты паутиной. Многие из них были некогда чьими-то спальнями, кабинетами, игровыми. В замке было целых три гостиных и одна парадная столовая с массивным дубовым столом, за которым могло разместиться более сорока персон — но мы всегда трапезничали в другой, более маленькой столовой, прилегавшей к кухне. Вход туда был прикрыт тяжёлой бархатной гардиной алого цвета, и она всегда волновала меня — казалось, будто там вечно кто-то стоит, незримый и бесплотный, наблюдая и вздыхая, словно не решаясь войти к нам. Чудилось мне это часто, особенно за долгими ужинами, и тогда миссис Гордон шептала тихие слова молитвы и говорила очень строго, чтоб я не глядела в тот угол, потому что там живут неупокоенные грешные души. — А ведь известно всем, мисс Рив, — добавила она однажды, боязливо поморщившись, — что ежели зовёте вы одного духа, за ними придут остальные. Ночами слышалось мне шарканье ног или тихие шаги, а иногда — бряканье цепей. Я лежала в одинокой холодной постели и думала: то бродит по пустым коридорам убитый некогда хозяин замка, молодой лорд, которого при свержении короля перевязали цепями и пристегнули к норовистому коню, пустив по холмам. Потом днями, гуляя по комнатам, не раз чувствовала на себе странный цепкий взор, чужой и колючий — охватывающий, как нежеланные объятия. В один злополучный день я посетила одну из дальних комнат на третьем этаже — совсем уже заброшенном поныне, потому что жилые комнаты в нём были в нежелательном, как говорил дворецкий, состоянии. Войдя в одну из них, я увидела аскетичную обстановку, ничем не примечательную по сравнению с прочими спальнями: массивную резную кровать, такой же комод, французского стиля шкаф на витых ножках и целую вуаль из паутины, свисающую в углу с потолка. Чего в замке было премного, так это мокриц, сороконожек и пауков: непривычная в сухой прерии к такой многоногой дряни, я содрогалась и сперва долго шарахалась их, но теперь даже почти привыкла и перестала бояться. Так что равнодушно смахнула какую-то мерзкую тварь с туалетного столика, прямо с большой лакированной шкатулки, покрытой таким толстым слоем пыли, что рисунка на ней было не разглядеть. Едва я стёрла ладонью эту пыль, как по дереву проступили выцветшие буквы незнакомого мне алфавита. Уже много позже я от знакомых узнала, что то была русская надпись: «Архангельск», и отсылала она к известному северному порту в Российской Империи. Открыв ту шкатулку (замочек был давно и безбожно сломан), я обнаружила ворох бумаг с блёклыми чернилами. Бегло проглядела их: чертежи, чертежи, сплошные чертежи и записи мелким убористым почерком! А что же было там написано? Мне повезло, некоторые слова я могла разобрать, некоторые были на латыни, а какие-то на других незнакомых языках. Кое-что мне удалось прочесть: »…методом электролиза…» »…гальванические опыты оказались……невысокое напряжение, требуется куда больше…» »…до 95мА… результат неудовл…» »…120мА… мышеч…е… щения…» »…солев…сульфат цинка…» »…вивисекционные закл…я» Мне стало ясно: тот, кто жил здесь, был знатоком в области химии и физики. Возможно, медицины — там было много схем и чертежей человеческой анатомии, в том числе — знаменитый витрувианский человек да Винчи. Вот только лицо его было правлено — вместо прямых и ровных черт на меня смотрел изъеденный временем череп. В шкатулке было что-то ещё кроме медной пуговицы, мотка проволоки, бумаг, кольца-печатки с буквой M, а также игральной карты, простреленной в левом верхнем углу. Все эти предметы таили в себе не рассказанную пока что историю, но не вымышленную, а реальную, и я, увлечённая своей находкой, забрала её к себе в комнату. Уже там я села в высокое жёлтое кресло и принялась тщательно обыскивать шкатулку. Достав оттуда всё, потрясла её — и обнаружила по стуку, что внутри что-то есть. Где же мой перочинный ножичек с перламутровой ручкой, подарок отца? Я нашла его в ящике письменного стола и аккуратно поддела бледно-фиолетовую ткань, которой была затянута шкатулка изнутри. Она отошла, ветхая от времени, и мне открылось второе дно. Едва не сломав ногти на руке, я таки подцепила его и осторожно вытащила, обнаружив в образовавшейся полости целую стопку старых фотографий, перетянутых бечевой. В предвкушении увидеть что-то необычное, я вгляделась в первую… Молодой человек аристократического вида с тёмными волосами и тонким профилем стоял близ огромного глобуса, опираясь на красивую дорогую трость с набалдашником в форме черепа. Образ его был овеян духом мистицизма и странной научной таинственности, когда изучение чего-либо ещё находится на уровне столь непознанном, что любое движение делает учёного или изобретателя кем-то сродни колдуну или алхимику. На следующих снимках он был с другими людьми, старше и младше себя, в разных обстоятельствах: в лодке, в библиотеке, в экипаже, верхом, изучающим какие-то книги… но везде — со скучающим лицом, с волнистыми волосами и почти неживыми, стеклянными глазами. Только на обороте одной карточки я заметила подпись: «Альберт Монтгомери», а на другой, где он был под руку с девушкой ангельского вида, прикрытой зонтом, было добавлено: «Альберт Монтгомери и Абигайль Локвуд в Оксфорде». Чем дальше я листала стопку фотокарточек, тем более странным и мрачным становилось их содержимое. Вот он на китобойном судне, вот он в море, вот он, Альберт Монтгомери, держит в руках деревянный ящик с колбами и бутылями, набитом соломой. На нём написано: «Осторожно! Яд!» Вот он, Альберт, с уже горящими глазами и улыбкой на склоне горы, на фоне огромного замка — не нашего, другого — позирует фотографу. А затем — один снимок за другим — наполняли тела. А точнее, их фрагменты… Чьи-то руки и ноги, чьи-то торсы и головы. От изумления, ужаса и отвращения я выронила всю стопку на ковёр, чтобы затем спохватиться и упасть на колени. Я была словно соучастницей чьего-то постыдного преступления. Я дрожащими руками поднимала карточки, а в глазах плыла чужая и несомненно мёртвая плоть, резаная кусками, и улыбка Альберта, который так скучал в обычной жизни, а там, среди странных аппаратов и колб, был таким живым и весёлым юношей. Я старалась не глядеть больше ни на один снимок. Собрав все и запихав в шкатулку, я убрала её под кровать, не найдя места лучше, и постаралась выкинуть из головы всю эту жуткую историю и страшную находку, не понимая, что открыв ту шкатулку, отворила ящик Пандоры. А перед глазами был единственный снимок, увиденный последним: на нём грозно высилась чья-то тень, принадлежавшая несомненно огромному человеку. Она стояла в арке и пристально смотрела в фотокамеру несомненно живым и злым взглядом, от которого становилось страшнее, чем от всех призраков, вместе взятых.

***

Утром следующего дня я почувствовала себя заболевшей и не спустилась к завтраку. Я занемогла: в теле за все дни пребывания в Данноттаре накопилась странная усталость и тяжесть. Открыв глаза, я поняла, что даже не могу руки поднять от одеяла — и слабо повернулась на подушке, чтобы уснуть снова. Но сны были тревожными. Юноша с жестокими глазами смотрел на меня, словно прожигая насквозь, и мне чудилось, что руки его были по локоть в крови. Он стоял перед большим стальным хирургическим столом, на котором были навалены куски человеческой плоти. Сырой, влажной, багровой, со свернувшейся кровью. Над столом вился рой чёрных мух. Я погрузилась в собственный сон глубже. Провалилась, как в колодец. Мне почудилось, что Альберт приоткрыл губы, словно в улыбке, и из его рта вылетело чёрное звенящее облако насекомых… Тихо вскрикнув, я проснулась и села у себя в постели. Этот сон заставил меня встрепенуться. Пусть во всём теле была дрожь, но я нашла в себе силы встать и подойти к окну, отодвинув тяжёлые занавеси. Замок Данноттар был воздвигнут на обрыве в укрытии чёрных скал. Там, у их подножья, расстилалась бухта, и солёные волны беспокойных вод омывали каменистые берега. Как-нибудь нужно будет спуститься на пляж и прогуляться там. Как-нибудь… но не сейчас. Я поджала губы, глядя на седой густой туман, спрятавший рассветное небо, и отошла к трюмо. Большое овальное зеркало было помещено в деревянную раму с вырезанными на ней цветами, вензелями, традиционными шотландскими узорами и единорогами. Таинственные мотивы местного фольклора отразились в этом зеркале как в произведении искусства. Резьба была столь искусной, что я каждый раз видела в её сплетении что-то новое — увидела и сейчас. Мне почудилось, что среди цветочных стеблей и бутонов виднеется чьё-то узкое тёмное лицо. Я быстро перевела взгляд на зеркало и взглянула на себя, развязывая в волосах ленту. Пройдясь по ним щёткой, вновь убрала светлые локоны в низкий хвост и украсила его серебряной заколкой. Дядюшка оборудовал замок горячим водоснабжением: немыслимые расходы! Но я была благодарна ему за это, потому что холодным утром было очень приятно умыться тёплой водой, набранной в умывальнике. Подумав, что вечером можно принять ванну с солью, я вышла в комнату и открыла гардероб, выбирая наряд на сегодня. Вот это платье из синего шёлкового муара с красивыми разводами по юбке: они напоминают мне об игре света по речному дну. Я с удовольствием украсила запястье тонким серебряным браслетом с маленьким опалом, обулась в невысокие кожаные домашние туфли на трёх пуговках и покинула спальню, небрежно забывая закрыть её на ключ.       Впрочем, к чему мне это? Здесь нет никого, кому я не доверяла бы. Откровенно говоря, замок слишком пуст, а я чересчур одинока! Как я заблуждалась и как была неправа. Но это мне предстояло понять лишь спустя некоторое время. В столовой за накрытым столом уже сидела Эбби. Я настаивала, чтобы она ела со мной, хотя знала, что охотнее моя нянюшка проводила бы время с миссис Гордон. Женщины очень сдружились, и в целом я тому была рада… но эгоистично хотела скрасить хоть чьей-нибудь компанией своё одиночество. Правда, сегодня мне совсем не хотелось ни с кем говорить. — Доброе утро, мисс Мина, — улыбнулась мне Эбби. — С добрым утром. Я села на краешек массивного стула тёмного дерева и подвинула к себе ближе чашку чёрного кофе. Взглядом скользнула по столу в поисках молочника. — Вы сегодня бледны, мисс Мина, вы не заболели? Мне так не хотелось говорить об этом! Разом от хорошего настроения не осталось следа. Я взяла молочник и подлила себе в кофе молока. Неужели впрямь так плохо выгляжу, что даже няня это заметила? — Всё хорошо, Эбби, — ответила я. — Просто спалось дурно. — Это потому, что всю ночь был сильный ветер с моря, — охотно кивнула она, намазывая тост джемом. В тёмных выпуклых глазах — всегда блестящих, точно Эбби вот-вот собиралась заплакать — проснулась нежность. — Ничего, мисс Мина. Сегодня после завтрака можете подремать в зимнем саду, а после — прогуляться. Уверена, свежий воздух вам только на пользу пойдёт! Я кивнула и опустила взгляд. Мне стало стыдно. Моя милая Эбби, единственный близкий человек — не по крови, а по духу — она осталась рядом со мной даже после смерти родителей, а я смею раздражаться и резко отвечать ей! Ласково улыбнувшись, хотя раздражение моё ещё не прошло, я сказала: — Ты как всегда права, Эбби. Знаешь, как выпьешь чаю, можешь быть свободна. — Спасибо, мисс Мина! Моя улыбка была больше похожа на кривую ухмылку, но я всё же сумела порадовать Эбби. Она опять пойдёт на кухню, чтобы помочь миссис Гордон. Они будут разговаривать, делиться друг с другом новостями и рассказывать истории. Двум женщинам одного возраста полезно держаться вместе: тем более, если они так одиноки. А что же делать мне? Сходить ли в библиотеку и последовать совету Эбби, устроившись с книгой на софе в зимнем саду? Или отправиться на прогулку по окрестностям замка? Я выбрала второе, пока не начался дождь. Торопливо позавтракав, поблагодарила Эбби за компанию и ненадолго поднялась в свою комнату, забрав из шкафа голубую мантию из плотной шерсти, расшитую золотой ниткой по рукавам и подолу, и переобувшись в удобные бежевые ботинки на низком каблуке. Я вышла во двор и направилась в сад с мрачными, как и всё в шетландской природе, растениями и деревьями. Накинув капор, я думала о том, что же делать мне здесь, в этом неприступном замке, и как поговорить с дядей, чтобы, может, перебраться в Эдинбург. Не могу же я всю свою молодость просидеть здесь, в глуши, так далеко от общества! Я была непривычна к такому образу жизни. У себя в Америке я блистала на балах и неплохо показывала себя в домашнем обучении. Меня интересовала литература; я могла поддержать разговор о политике, искусстве, музыке. Я знала, что была не глупа, и изнывала от понимания: здесь я заперта, как в клетке. Вместе с признанием самой себе в собственной несвободе, я ощутила какую-то лёгкость. Ноги несли сами в тихие, укромные уголки сада. Я равнодушно смотрела на зелёный вьюн, увивавший каменную беседку и замковую стену, и на фигуры из плюща, небрежно стриженные садовником. Когда вернусь в замок после прогулки, напишу письмо дяде. Через пол-месяца в Данноттар вернётся капитан; с ним я и отправлю в Эдинбург это письмо. Дядя непременно прислушается ко мне и поймёт, как мне здесь тяжко. Он обязан войти в моё положение! Мне только лишь двадцать лет, я вхожу в тот возраст, когда мне предстоит найти себе достойного спутника жизни. Пусть я этого и не хочу — создание семьи меня не привлекает — но деваться некуда. Ведь я не собираюсь доживать на иждивении у собственного родственника… К горлу подступил тугой горький ком. Мне так не хотелось той судьбы, что уготовил злой случай! Сама не знаю, каким образом, но я брела всё глубже и глубже в сад, наконец дойдя до обрыва с обрушенной близ него замковой стеной, обратившейся в руины. И там наткнулась на неожиданную находку: старое кладбище. Скромное, в несколько могил и крестов, со склепом, размещённым в алькове, в глубине которого стояли статуи двух ангелов, оно не было ни страшным, ни мрачным, особенно поутру. Но что-то волновало и теснило мне грудь. Я вгляделась в тёмный склеп, прищурилась. Там, опустив руки, оба ангела застыли неясными фигурами — великолепными образчиками человеческих античных тел, но у одного были обломаны могучие крылья, которыми он запахивался, как плащом. Взгляд мой упал вбок и зацепился за несколько могил, на которых я прочла имя и похолодела: «Абигайль Локвуд, прими ангелы в Рай твою душу. Любимая жена и дочь» Абигайль умерла в тысяча восемьсот девяносто пятом. Та красивая нежная девушка с добрым лицом. Что-то в её смерти волновало меня. Было печальным и противоестественным. Что стало причиной ранней смерти? Болезнь? Несчастный случай? А может, она была беременна и роды оказались неудачными… Могила была неухоженной, камень и крест поросли вьюном и сорной травой. Меня это угнетало. Абигайль Локвуд, судя по датам рождения и смерти, была лишь на год старше меня, когда отошла в мир иной. Меня захватило острое чувство несправедливости, и натянув на руку тонкую кожаную перчатку, я принялась яростно счищать растения с камня. Внизу, у самой земли, были выбиты какие-то слова. Прежде их прикрывал вьюн. Теперь я могла бы прочитать их. Для того пришлось наклониться — так, что мантия крыльями легла на твёрдую как камень кладбищенскую землю.

Но лице Господне против делающих зло, чтобы истребить с земли память о них. Пс.33,17

Я закусила губу, чувствуя здесь что-то мне неясное и непознанное, но тревожное. Коснувшись рукой выбитых в камне букв, я очертила их и задумалась: что они значат? Отчего начертаны на могиле совсем юной девушки? Странный шорох заставил меня отвлечься и выпрямиться. Я взглянула вперёд, в тень склепа, откуда донёсся звук, и обомлела, когда различила в темноте: статуя поломанного бескрылого ангела исчезла с постамента.