Живое и Мёртвое

Письмо мисс Вильгельмины Рив мистеру Эбенезеру Риву Дорогой дядя! Простите мне столь долгое молчание. Каждый день я намеревалась сесть за письмо к вам, но некоторые обстоятельства заставляли всё откладывать его. Я вынуждена была сперва обосноваться здесь, в Данноттаре, и привыкнуть к этому мрачному месту, что далось мне непросто, особенно после смерти родителей, упокой Господь их несчастные души, а также после отъезда из Америки, который, видит Бог, дался мне нелегко. Каждую ночь перед сном я молюсь за ваше здравие и благодарю за покровительство. Здесь мне вашими трудами живётся вполне покойно и хорошо. Я ни в чём не испытываю нужды — ни в каких благах, кроме разве что приятного общения и доброй компании, так как в замке кроме моей нянечки Эбби, а также ваших кухарки и дворецкого, увы, нет совершенно никого, с кем можно было бы обмолвиться хоть словом. Увы, я знаю вас только по рассказам покойных родителей, любезный дядя. Они утверждали, что мы встречались, когда я была совсем ребёнком. К сожалению, время стёрло воспоминания об этом, и я вижу нужду в нашей новой встрече. Я хотела бы взять вас за руку и сказать самое горячее «благодарю» своему единственному благодетелю и близкому человеку, ныне живущему на земле! Я знаю, что вы с отцом были не вполне похожи внешне, но одна возможность взглянуть вам в глаза и увидеть в них — его, для меня бесценна. Буду необычайно рада, если вы поддержите мою идею о встрече. Я готова в любое время приехать к вам в Эдинбург и увидеться там. Простите мою наглость! Я девушка не из робких, Новый Свет, как слышала на светских мероприятиях от гостей из Европы, развратил наше поколение вседозволенной смелостью. Надеюсь, вас это не оттолкнёт от возможности узнать свою единственную родственницу ближе, и вы простите мне дерзость. Надеюсь на нашу скорую встречу, Искренне Ваша, Мина

***

После похода на кладбище я вовсе избегала выходить во двор. К счастью, никто из слуг ничего не заподозрил: снаружи накрапывал мелкий моросящий дождь, так что моё желание остаться в замке было оправдано непогодой и дурным самочувствием. Но я не обмолвилась ни словом о том, что видела в склепе, как и о том, что побывала на старом кладбище. Я подспудно чувствовала, что это принесёт только неприятности, и, доверившись своим ощущениям, решила об этих приключениях умолчать, как бы ни было велико моё желание поведать о них хотя бы одной живой душе. А посему я делаю эти записи, доверяя пережитое бездушной бумаге, неспособной предать и осмеять. В противном же случае я всегда могу бросить этот дневник в огонь. Итак, желая занять себя хоть чем-то, целыми днями я бродила по замку, со скукой заглядывая в высокие арочные окна, обрамлённые гранитным камнем. Толстые персидские ковры заглушали мои шаги, куда бы я ни шла. В один из дней, особенно тоскливый, кутаясь в тёплую шаль, я смотрела на дождь, стекающий по витражным стёклам, и держала в руках заложенную шёлковой ленточкой книгу. Читать не хотелось. Вопреки дурному настроению, в тот день я оделась в жёлтое платье, затянутое вышивкой из белых цветов, и украсила шею тонким коралловым ожерельем. Матушка не раз говорила: чем чернее сгущаются над головой твоей тучи, тем лучше ты должна выглядеть, тем изысканнее должны быть твои туалеты. Пожалуй, в этом был свой резон: во всяком случае, матушкино реноме никогда ни у кого сомнений не вызывало. Гораздо охотнее, чем «Лорну Дун», которую я сделала в тот день своей спутницей, я бы прочла одно из тех таинственных писем, найденных в одной из заброшенных спален. Всю неделю они не давали мне покоя, они и ещё обнаруженная во время прогулки могила, принадлежавшая той девушке, Абигайль Локвуд. Как именно она умерла? Забрала ли её на тот свет болезнь? Унёс ли несчастный случай? Я не удивлюсь ничему, даже самой драматичной истории, потому что в таком месте, как Данноттар, иных не бывает. Но я отчего-то чувствовала, что иметь какое-либо близкое отношение к этой истории небезопасно, и старалась отвлечься от скуки другими способами. Дворецкому, кухарке и даже моей верной нянюшке — никому из них не было до меня особенного дела, хвала Господу, так что я намерилась изучить получше местную библиотеку. Тяжёлые двойные дубовые двери не были никем заперты, и в библиотеке казалось холоднее, чем в других комнатах. Комната, относительно общей гостиной и даже чайной небольшая и больше похожая на салон для гостей или вторую чайную, содержалась в удивительном порядке, но отнюдь не идеальной чистоте. Сюда, очевидно, редко заходили посетители — если судить по тонкой вуали из пыли поверх резных форзацев и книжных корок в резных шкапах и на полках. Отчего-то в душе моей поднялось негодование, и я решительно подумала: поделом всем! Отныне объявляю это место своим убежищем! Повеселев, я пробежалась по полкам рукой, отложила скучную книжку господина Блэкмора и наугад нашла том под красной сатиновой тканью. Вместе с ним я забралась прямо в туфлях на широкий подоконник, высеченный в камне и покрытый лакированным дубом, и плотно зашторила его бархатной тяжёлой портьерой алого цвета. Мигом стало уютнее, и даже дождь, стучащий холодными пальцами в окна, больше не казался унылым и мрачным. Он был отныне моим другом и проводником в мир куда более интересный и приятный, чем мой. Я открыла книгу и погрузилась в увлекательную тёмную историю Данте Алигьери, созданную по библейскому образу и подобию. Эту историю мне довелось прочесть ещё в домашней библиотеке: отец выписывал много книг, но тогда я была весёлой игривой девицей, дочерью господина Ривза и любимицей нашего богатого поместья. Теперь отцвели цветы моего юношеского чистого счастья, и я оказалась одна, в тысячах миль от дома, куда не смогу вернуться никогда. Я опустила глаза на одну из строф, открытых наугад. Ад, Чистилище и Рай… души усопших проходят через срединный мир, а затем их определяют на вечные муки — или в покои непрерывного блаженства. Я скользнула по строкам:

А если стал порочен целый свет, То был тому единственной причиной Сам человек: лишь он — источник бед, Своих скорбей создатель он единый.

Разве есть на земле достаточные праведники, чтобы войти в чертоги Рая? Список грехов обширен; становится жутко, что мы все обречены плотскую жизнь либо провести в молитвах и пресечении себя, а посмертную — если окажемся достаточно праведны — существовать в покое и мире, либо тлеть во грехе на земле, а после смерти предаться вечным мукам. Мирские развлечение и радости следовало оставить во имя вечного благословления. Но где же в такой жизни место приключениям и большой любви, которая никогда простой не бывает? Где место страстям и геройствам? Удивительным открытиям? Как тогда наслаждаться дарами Всевышнего, если за каждый из них отведён отдельный грех? Помрачнев, я отложила книгу и покинула свой уютный уголок, чтобы выбрать другую, но возле полок долго не могла определиться с тем, за какую именно взяться. На многих корешках уже давно облетела позолота, стёрлись старые надписи, а цвета обложек, перетянутых яркой бумагой или сукном, потускнели и поблёкли. Взяв тёмно-коричневую небольшую книгу — против прочих она выглядела совсем дурно, зачитанной и потрёпанной — я повертела её в руке и узнала, что издание датировано тысяча восемьсот восемнадцатым годом. Краска с букв сошла, но на обложке осталось тиснение, отпечатавшее каждое слово так ясно, что я видела их вдавленными в плотный картон:

«Франкенштейн, или Современный Прометей»

Мэри Шелли.

Я прежде с этой книгой не была знакома, хотя что-то слышала о ней. Никогда не питая интереса к сказкам, а она по слухам показалась чем-то вроде переиначенного мифа о легендарном титане, я от нечего делать вернулась на своё местечко и, устроившись за тяжёлой шторой, открыла первые страницы, заметив на них подпись, сделанную бледными чернилами: «Эйбу от Эбенезера с большим дружеским вниманием и заботой, как негаснущий символ далёкого эха нашей сладкой мечты». Что бы это могло значить? Я пролистала ещё несколько страниц, поражаясь тому, что книга эта была зачитана страшным образом, но, тем не менее, как всякая любимица, бережно хранима. Не раз и не два её подшивали, что очень заметно по разнообразного цвета ниткам, соединявшим страницы. Гравюры, изящно начертанные рукой художника, были так детальны и мелки, что мне пришлось уложить томик себе на колени и низко согнуться над ним, чтобы рассмотреть каждый тонкий штрих, восхищаясь им и ужасаясь той скрупулёзности, с которой иллюстратор творил свои картины. На одной из них парусный корабль, плывший во льдах, попал в капкан из них, встав в спокойных холодных водах. Шквалистый ветер там, вдали, гнал снег и тучи, низко висящие над безжизненным морем. Позади корабль обступили огромные айсберги, и даже при мимолётном взгляде на гравюру становилось ясно, что для него не было спасения. На другой картине был изображён юноша с высоким лбом, с ранней наметившейся залысиной, с облаком тёмных буйных кудрей, откинутых назад. В рубашке с пышными рукавами, закатанными по локти, и с откинутым на спинку стула жилетом и верхним костюмом он сидел за письменным столом, кусая перо и раздумывая над огромной схемой витрувианского человека в круге, созданного Да Винчи. Он, этот юноша с бледным лицом и горящими глазами, что-то неустанно правил и черкал в изображении. Сам он сидел в комнате, напоминавшей химическую лабораторию: бесконечные колбы, пробирки, мензурки, флаконы, котелки, толстенные книги с обрывками страниц, записи, раскиданные тут и там, провода и электрические приборы, коим я назначения не знала… Всё это было изображено так живо, что казалось, вот-вот рука юноши дрогнет и начнёт взаправду черкать что-то поверх идеального витрувианского человека. Я перевела взгляд от картины на страницу и вдруг ухватила им строку, от которой сердце гулко зашлось в груди: «Ничто так не тяготит нас, как наступающий вслед за бурей страшных событий мёртвый покой бездействия — та ясность, где уже нет места ни страху, ни надежде». Вдруг что-то, что было прежде между страниц, выпало из книги и слетело на пол. Я нагнулась за листком и, подняв его, нахмурилась: то был не потерянный текст из «Франкенштейна», а, кажется, чьё-то рукописное письмо. Сев удобнее, я вчиталась в его строки: «Порой литература, что меня до сих пор смущает и удивляет, заглядывает в те потаённые уголки человеческого сознания, где нет места таким дурным и губительным для науки вещам, как морализаторство, слепая вера и богобоязненность. Женщина, написавшая эту книгу едва не десяток лет назад, вылепила фантазм ужаса от создания живого существа из мёртвой материи. В те годы и сейчас книга встала на полках подле мастеров тёмного романтизма, которые стращают публику историями о вампирах, духах и призраках. Тем поразительнее, что со скрупулёзной точностью человек, не имевший должного образования, а только лишь одну фантазию и — быть может — дар предвидения, угадал тайные намерения на душе того, в чьих силах уподобиться Господу и вдохнуть жизнь в покойную плоть. Я прочёл эту книгу и с должным прискорбием вынужден признать, что многое в ней, мой друг, сколько правдоподобно, столь неосуществимо. Многие расчёты неверны, финал горек и оставляет чувство скорби у меня, как у исследователя похожей скользкой темы. Укрываясь под твоим крылом здесь, я оценил тонкую шутку, но не уподобляю себя гению Франкенштейна, понимая, что невозможно сшить из кусков человеческой разрозненной плоти существо, которое будет жить и здравствовать. Многие вещи я находу смешными и оставил тебе пометки на страницах, думаю, ты найдёшь их остроумными, а пока хочу обсудить поведение Кнута, которое меня в последний раз очень возмутило. Он разбил окно и…». Письмо оборвалось так же внезапно, как и началось, очевидно, с середины. Нахмурившись, я повернула лист, но не нашла ни слова с обратной стороны. Как бы там ни было, то, что писал здесь незнакомый мне человек — возможно, тот самый, по имени Эйб — я посчитала страшным и возмутительным. Следующие несколько часов я посвятила чтению. В книге впрямь содержалось множество любопытных пометок, помарок, чисел, формул и даже малюсеньких чертежей, выполненных на полях сверху и снизу. Подперев рукой щёку, я отвлекалась от неторопливого сюжета, наблюдая то за рассказчиком, то за таинственным Виктором Франкенштейном, на записи человека реально жившего и полагавшего, что он может уподобиться Господу в своём решении… как бишь он писал… вдохнуть жизнь в покойную плоть. Дойдя до пятидесятой страницы, заложенной загнутым уголком, я вдруг обнаружила размашистым почерком начертанное и злое «Нынче он вышел из себя: назначена повышенная втрое доза лауданума«. Нажим на перо был таким сильным, что капли стекли несколько раз некрасивыми кляксами, отпечатавшись на странице и закрыв пару слов текста. Должно быть, владелец книги тоже был вне себя от ярости. В задумчивости я перевернула страницу и заметила среди рисунков и каракулей один, довольно любопытный, похожий на грубый росчерк, как если бы кто-то, помышляя о своём, начертал маленький портрет против своей воли, терзаемый тяжёлыми мыслями. Портрет был мрачен, человек на нём наполовину обладал чертами обычными, неумело отрисованными, а на другую половину представлял едва ли не анатомическое пособие, лишённое кожи. Шлем из чёрных, нервно заштрихованных волос обрамлял это лицо и шею. Под портретом шла длинная подпись из чисел, которая заканчивалась вопросом:

«Quousque non vivens potest vivere?»

Вдруг чтение моё прервал окрик, и я вздрогнула и закрыла книгу, громко хлопнув ею. Чувствуя себя преступницей, влезшей в чужие бумаги и едва не тайну посторонней жизни, я воровато заозиралась — а ведь это всего лишь няня звала меня к обеду. В тот момент я почему-то решила взять занятный томик с собой, чтобы позже припрятать его в комнате и ознакомиться с ним ближе. Меня ждало ещё больше двух сотен увлекательного чтения, и я имела в виду вовсе не сюжет «Прометея», о котором была наслышана как о романе, снискавшем в своё время большую популярность, а те записи, среди которых многие не давали мне покоя. Потому как, кажется, они имели прямое отношение к тем вещам, что прежде я отыскала в комнатах замка Данноттар.

***

Не могу сказать, что той ночью мне спалось хорошо и покойно. Казалось, какой-то злой дух мороком дурманит разум и заставляет, мечась среди одеял, думать о тех дурных вещах, что лезут в голову всякий раз, как мной завладевало волнение. Я вспоминала лицо отца, больного испанкой, багровое до такой степени, что он был похож на загорелого краснокожего больше, чем на белого мужчину: цианоз был основной чертой этой страшной болезни, и ни бедняки, ни богачи ничем не отличались друг от друга, умирая от неё. Я вспоминала, как матушка захлёбывалась собственной кровью, прижимая к губам платок всякий раз, когда кашляла, и даже если сил у неё оставалось слишком мало, платок к её рту всегда услужливо подносила чёрная девочка, позже также скончавшаяся от испанки. Бледные и неживые, даже когда дышали, они лежали на своих постелях и даже в воспоминаниях беспокойно смотрели на меня, точно в последние минуты жизни помышляли о том, какое будущее меня ожидает. Хотя я знала, как сильно испанка подточила крепость их умов, но крепости сердец не лишила. Последние слова отца были обо мне. Я помнила их, но боялась пробуждать в голове лишние воспоминания, потому что тогда не заснула бы вовсе. Как удушливый туман, вместе с дрёмой ко мне пришли новые неприятные образы, новые мерзкие, гадливые видения из узнанного в стенах Даннотара. Мне снился рой чёрных мух, совсем как живой, вылетающий изо ртов моих отца и матери, и снился юноша с высоким лбом, совсем как с гравюры, который уложил их обоих на металлический стол и тонким скальпелем сделал надрезы по всему телу. Кровь из них не полилась: она давно свернулась, поскольку они были уже мертвы, как долго — я не знала, да и неважно это было, особенно во сне. Юноша медленно отрезал части тел от плоти моих родителей и складывал каждую в бархатный мешок, а потом взвешивал на серебряных весах, которые держала огромная мощная фигура, затканная в саван. Мне снилась саранча. Она прыгала по стенам комнаты, в которой этот юноша как медицинское пособие потрошил моих отца и мать. Она садилась на него и его блестящие хирургические инструменты, она облепила тела моих родителей и каждый дюйм в комнате, но, что странно, не касалась того человека, что стоял в саване с весами в руках, облетая его и лениво скрипя плотными крылышками о задние ножки. Чем больше становилось саранчи, тем чернее был мой сон. Я помнила, как металась в постели в той зыбкой полудрёме, что невозможно прервать одним только собственным желанием, и слушала, как скрип саранчи превращается в низкий, глубокий гул огромного роя этих мерзких насекомых. Такой гул бывает, только когда небо и поля чернеют от их изобилия, и они заполоняют собой даже воздух, точно казнь египетская. Но что-то холодное легло на мой разгорячённый, покрытый испариной лоб, и гул насекомых стал стихать. Боязливо сжавшись до того, теперь я обмякла на подушке, чувствуя, как отпускает каждую закаменевшую часть моего тела. Вспомнилось, как в детстве мне, больной и с жаром, мама клала на голову холодный компресс: удовольствие и эффект были столь же сильными. Рука эта забрала мои волосы назад, пройдясь по ним пальцами и расчесав у корней, и с меня слетели последние дурные мысли. Точно умытая чистой водой после мутного, грязного болота, я вздохнула спокойнее и едва приоткрыла глаза перед тем, как провалиться в настоящий, но уже светлый и приятный, полный отдыха сон. Всё, что я увидела той ночью в первый раз — чья-то тень, лёгшая мне на лицо, широкая и закрывающая собой всё пространство, какое было надо мной. Тень эта сливалась со множеством других теней. Комната погрузилась во мрак, хотя я оставляла свечу у постели. Не думаю, что она прогорела так быстро: по ощущениям, моя дремота длилась совсем чуть-чуть. Не в силах бодриться, я восприняла эту странную тень как ещё один плод моей ночной фантазии, и повернулась на подушке, крепко уснув до самого утра. И возможно, я даже не вспомнила бы об этом, но, когда встало солнце и небо окрасилось в светлые цвета, я села в кровати и вздрогнула, обнаружив, что простынь испачкана грязью, свежей и пахнущей морем, а у самой постели моей на полу остались странные мокрые следы, похожие на следы чьих-то ног.