Дождь

      Кап, кап, кап.       Под окнами срабатывает сигнализация на чей-то машине. Сосед из окна уже вопит о блядских ублюдках не дающих выспаться.       Гермиона открывает глаза. Лежит подтянув одеяло до самого подбородка, вслушивается в ударяющиеся о крышу дома капли. Тяжёлые капли стекают по стеклу, будто наперегонки, соревнуясь, кто же из них быстрее достигнет дна. Однако, они не знают, глупые, что в этой игре с недавних пор победительница она.       Время близилось к трём часам. Летний отпуск добегал к финалу. Гермиона поднялась с кровати, натягивая на себя первые попавшиеся вещи. Слишком безразлично на то, как она выглядит. Она не выходила из дома полторы недели. Если бы не сегодняшняя погода, она бы так и осталась в постели.       Гермиона любила прогулки под летним моросящим дождем, из-за того, что он любил. Он всегда говорил, что эта хрень заставляет задуматься над тем, что есть солнечные дни.       Обычно они выходили с утра, и целый день неспешно бродили улицами. Перекусывали в разных дешевых забегаловках, пробовали что-то новое из уличной еды и дешевого алкоголя, больше похожего на спирт и после изнурительной прогулки, усталые и счастливые, возвращались домой ближе к ночи, дожидаться следующего дождя, когда они смогут быть кем-то другим, не собой. А может как раз и собой. Она не знала. И ей вообще не хотелось вдаваться во всю эту философскую тягомотину. А еще они никогда не включали свет. Не в целях экономии, просто в темноте осязание достигало пика.       Гермиона громко захлопнула дверь, и птицы, прячущиеся от ливня под крышей, испугавшись, улетели. Она дважды провернула ключ в замочной скважине. Солнце было скрыто плотными серыми облаками, и ни единый луч, как бы он того ни желал, не мог приотворить себе путь к земле. Она вдохнула свежий запах озона и почувствовала себя нормально, почти не испорченной всей этой жизнью. А люди определенно любили испортить, а потом, как ни в чем не бывало, переметнуться во взглядах. Именно так она поступала сама с собой в этот момент. Она корила себя, что была невнимательна к нему, а после сама же приводила в чувство, оправдываясь неуверенностью в серьезности его намерений. Ей казалось, что всё, что их держит вместе, ограничено хорошим сексом, эмоционально же они, даже взять по минимуму, на разных континентах, потому что он постоянно прятался в своем молчании, язвительной улыбке и взгляде из-под лба.       Она дёргает замятый подол дождевика, оставляя там небольшую дырку. Слишком кричащий, желтый цвет дождевика, который должен был бы радовать в такую погоду, однако бред, да и только, потому что он раздражает своей яркостью. Она идёт не задумываясь. Как всегда. Просто идёт, огибая лужи. И сама того не понимая оказывается в парке. Изученном вдоль и поперек.       Она останавливается под ветвями столетней ивы, слишком хотелось спрятаться от прохожих. Неуклюже смахивает капли с лица, то ли от дождя, то ли от слёз. Дождь мог очистить всё? Гермиона кричит. Громко. Надрывно. Срывая голос. Больше не может сдерживать свои эмоции на поводке, не было никаких физических сил. Они вырвались, утягивают её за собой, беря главенство. Всё заглушает гром, прячет разрывающий связки крик и слёзы.       Он всегда поступал, точно как перелетная птица: то приходил, то уходил. Как бы она не пыталась проанализировать его поведение, то никак не могла понять, почему при каждом разногласии, которое перерастало в скандал, он сбегал. За три года их отношений это был уже седьмой раз их окончательного разрыва. Гермиона, где-то в самом темном закоулке своей души, прятала надежду, что он вернется.       — Отпущу тебя, — язвительно вздергивает бровь, улыбается, — чтоб ты больше не плакала, — сказал он, в очередной раз прощаясь, закрыв за собой беззвучно дверь.       Он был так спокоен, словно наглотался каких-то сильнодействующих седативных. Она завидовала, потому что ей хотелось кричать и бить его ещё сильнее от той боли, которую она испытывала. Хотелось сделать ему так же больно. Он единственный, кто словесно бил так, что лучше бы сразу отправиться в нокаут, а потом пусть пинают сколько хотят, будет уже всё равно. Его спокойствие её бесило больше всего. Он был стальной статуэткой, которые обычно хранят на каминной полке, а те потом становятся орудием убийства. Красивая вещица, убивающая.       Гермиона никогда не позволяла себе задумываться о семье, учитывая, что Драко никогда не был человеком, о котором говорят родителям или друзьям. Он не был стабильным. Полный антипод. Грязный секрет, о котором молчат все приличные девочки. Мужчина с которым отличный секс, но семья? Боже упаси.       Черт! Но, она всё равно рассказала. Родителям. Друзьям. Она любила этот грязный секрет больше, чем…самоуважение? Больше, чем себя.       Она размышляла о замужестве, о том, как они с мужем будут по понедельникам пить пиво с чипсами, а по средам — вино с хамоном. Возможно, её представления слишком приземлённые, но скорее всего они так и останутся где-то внутри. Нереализованным наброском.       Это как выстрел. Крупнокалиберными.       Бах!       И ты в решето.       Наверное поэтому она совершает идиотские поступки. Просто она мертва. Была. Она сомневается в том, хочется ли ей обернуться, но решает, что бежать некуда. Особенно учитывая что у тебя прострелена голова и сердце. Она до последнего надеется, что через сердце, всё-таки прошла на вылет и там затянется. Косо-криво, но хоть как-то. О голове она давно не думает. Она больна. Это ясно.       Вода стекает с его волос серебряными каплями. Он стоит максимум в метре от неё, такой же потрепанный как и она сама. Это вызывает улыбку. Злобно-довольную. А она не помнит, когда улыбалась. Он делает ещё один шаг к ней, молча, собственно как и всегда. Однако, сейчас это не раздражает. Ему было нечего сказать, да он никогда и не был любителем поболтать, это было одной из причин почему она — его.       Гермиона неуверенно тянется рукой к его щеке, хоть больше и не знает разрешит ли он ей, после того скандала прикоснуться. Он неподвижен, взгляд острый, а она самоубийца, потому что касается, легко, прочерчивает путь капли, от виска к челюсти, ведет ниже к его шее. Сдавливает. И Драко прикрывает глаза, дышит на неё терпкой ванилью. Не отталкивает её и не шарахается. Сердце Гермионы замедляется. Страшно, что это сон. Галимый развод. Но, если бы он оттолкнул её сейчас, то она никогда бы не смогла подняться. Худшее последствие сбегающей с незаконченного бала любви — это когда любимый человек не хочет, чтоб ты его касался.       — Потанцуем? — шепчет он, но не делает попыток двинуться с места. Не только она страдает неуверенностью в правильности своих действий.       Однако в нём это чувство укоренилось, как надоедливый сорняк, который можно только выжечь. Неуверенность на вкус, как полынь, которую Драко продолжал неспешно жевать уже третий год. Каждый чертов день он просыпался с мыслью, что недостоин быть с ней, имея грязные разводы на своем предплечье. Каждый раз он сбегал, давая ей шанс на нормальную жизнь с кем-то достойным, но всегда возвращался, не в силах отпустить. Он клеймил себя мерзким словом — слабак. Тогда, все влюбленные — слабаки. Гермиона их предводитель.       Гермиона подставляет руку ладошкой вверх, ловит капли дождя. Наблюдает, как в искусственно созданном ковше собирается вода. В голове так пусто. И она до сих пор не поймёт: реальность или сон? Реальность или сон? Склоняет голову. Смотрит, смотрит, смотрит. Опускает руку, вытирает о себя, подходит еще ближе к нему, тянет за промокшую насквозь футболку.       — Ну, давай, — с улыбкой говорит она.       Это всё давно, как нейрогенез в её мозге, только он образовывается от серого взгляда в синоним лезвию, которым он умел смотреть словно эхоэнцефалография, просвечивая её голову насквозь. Драко создал в её мозгу целую сеть нейронов, и она была не против. Всегда верила, что чужие уйдут — Свой останется. Её Драко.       — Ты больше не злишься? — интересуется, режущим горло, шепотом Гермиона, прислоняя голову к его груди, туда, где сердце.       Слишком тихое тук-тук.       — Я злился на себя, заебался обманываться, — он сдавливает талию, больно, просовывает руку, ей в штаны, а она забывает как правильно вдыхать. — Я не могу бежать от тебя, и не хочу уходить, — носом чертит кривую полоску на её щеке.       — Ты вернёшься?       — Всегда возвращаюсь, — он тянет её за волосы, целует в губы. Доказывая многие вещи. И она верит. Всегда будет верить.