Об искусстве с(порно)

Всё началось с искусственного спора. Если быть конкретнее, то со спора об искусстве, который начал Пашка Добровольский, мимоходом — как он сам сообщил — забежавший в курилку. — А искусный мастер — это тот, кто делает что-то очень хорошо, — любовь Паши к русскому языку и нелюбовь к Руслану Викторовичу — который, видите ли, не хочет ставить зачеты величайшему гению современности — была легендой не только на их курсе, но, похоже, что даже среди первашей о ней порой ходила молва. Пашка был классным человеком, начитанным и талантливым, а ещë любил курить и был таким же тощим, как сам Антон. Вроде с этого и началась их дружба почти в первые дни, когда они ещё зелёные заселялись в жизнью потасканную общагу на проспекте Кузнецова. Застекленная и обшарпанная дверь в курилку распахнулась, ударившись о стену. — А чё, поосторожнее нельзя? — не выдержал Антон, отнимая сигарету от губ. — Нельзя, — прилетело ему в ответ, а в помещеньице вступил сам виновник раздолбанности их дверей, с которых уже кусками белая краска опадает, хотя, если уж честно говорить, то опадает она скорей из-за того, что не всё в этом мире сохраняет свой первозданный вид по два века. С Арсением Поповым Антон был знаком лишь заочно, да ещё пару раз они пересекались здесь, в курилке. Этот шизоид таскал в кармане пачку каких-то сладковатых по запаху сигарет и, вот уж не поверите, мундштук. Вот и сейчас он гордо прошествовал к пустующему проему в их небольшом кружке рядом с Пашей и, прислонившись задницей к обшарпанному подоконнику, принялся проводить свои махинации с сигаретами. Арсений вообще, по словам преподов, был одним из лучших на их потоке, но на эти слова Антону было начхать, потому что сам он тоже вообще-то ого-го и еге-ге, вы вообще его проекты видели? Там Дольче и Габбана локти от зависти грызть должны, не то что Поповы какие-то. Общение с Шастом у них сразу как-то не сложилось, а объективной причины этому найти не мог никто, как бы ни старался. Поэтому они просто закатывали глаза, проходя друг мимо друга в коридоре, если уж жизнь решала их столкнуть, и, как говорил Поз — сосед Антона по комнате — тихо шипели друг на друга из разных углов. Арсений за глаза называл его шпалой и дебилом, Антон за глаза просто закрывал на это глаза и думал про себя, что Арсений, хоть про него и ходит слава обольстителя женских сердец, в свободное от учёбы время ходит обольщать нихрена не женские сердца. — Паш, я с тобой согласен, любую хрень искусством не назовёшь, его должен создавать человек, хоть что-то смыслящий в том, что делает, — Антон выдохнул дым и откинул голову, облокачиваясь на стену. Год назад он бы не рискнул её даже потрогать, но за всё время, что он провёл в этой общаге, он повидал такого говна, что теперь уже грех жаловаться на пыльную стену. — Ну тут вопрос ещё в том, что считать искусством, — слышится с противоположной стороны. — А какой вопрос, — Антон бросает на выпендрëжника косой взгляд и уже инстинктивно закатывает глаза. Ну вот кто, блять, курит из мундштука? Да, они в Питере, но не в рестике на Восстания, а в общаге, где до ближайшего метро добираться сначала пешком, потом на автобусе, а потом опять пешком. И то это будет Проспект Ветеранов. — Искусство — объект или что-нибудь такое, что сделал человек — мастер своего дела. — А ты по-другому думаешь? — кивнул Арсению Эдик. Он тоже крутой чувак, редко бывает в общаге, да и в академию забегает изредка, он, Антон слышал, кажется, увлекается музыкой, а ещё ночью подрабатывает в тату-салоне у какого-то дальнего родственника или знакомого. Может, ему там сертификат на бесплатные сеансы дали, но сам Эд забит татухами по самое не хочу. — Мне кажется, искусство — это объект, созданный человеком, вложившим в своë творение частичку себя, — Арсений пафосно взмахнул кистью руки и, слегка наклонив голову, посмотрел прямо Антону в глаза. Тот фыркнул в ответ. — То есть, если я, по-твоему, насру в банку, потом отнесу это Руслану Викторовичу, поставлю ему на стол и скажу, что это частичка меня, он мне зачет влепит и в жопу поцелует на радостях? Арсений картинно скривился. — Идиот, ты же прекрасно понимаешь, что я не о физическом. — Действительно, ты и "о физическом". Как я не подумал. Ты же амбассадор духовности! Эд расхохотался, хлопая Антона по плечу в знак одобрения. — Я серьёзно! — у Арсения забавно подпрыгивает пушистая чёлка, когда он трясёт головой. — Так и я. — Ну хорошо, допустим, не частичку себя, а своё виденье мира, — он отмахивается от Антона, словно от надоедливых мух. Антон тушит сигарету о горелую крышку от консервной банки и выкидывает бычок в рядом стоящее ведро. — Здравствуйте, Руслан Викторович, это моё говно, но вы не пугайтесь, потому что это не просто говно, это моё виденье вашей методики преподавания, — кривляется он под общий хохот Эда и Паши. Арсений стоит и смотрит на него с такой кислой миной, как будто ему это метафорическое говно сейчас скормят. — Столько туалетных шуток за пять секунд, даже страшно за тебя, Шастун. — Это просто ты зашëл, вот мне и навеяло. Арсений пулей вылетает из комнатки, кидая недокуренную сигарету в самодельную урну. Сразу становится тихо. — Мда, — по-доброму усмехается Паша и косится на Шаста, залипшего куда-то в окно. — Бой выигран, но не война, — с хохотом подытоживает Эд и тоже сваливает в коридор. И впервые этот раздолбай настолько точно и метко попадает в самую суть дел. Арсений, похоже, принимает этот разговор за личное оскорбление. Шаст мысленно ржёт, что вообще-то это оно и было, просто можно и проще быть, а не устраивать в академии голодные игры с ним в главных ролях. Но слова «проще» и «Арсений Попов» вообще не имеют права стоять в одном предложении. Потому что Арсений — это не проще, Арсений — это спизженная папка с работами по дизайну, которую Антон находит совершенно случайно на подоконнике в одной из аудиторий. Как он узнал, чьих это рук дело? Внутри был вложен клеточный листочек с нарисованным на нём простым карандашом симпатичным таким куском говна. Туалетная тема теперь буквально начинает преследовать Антона на каждом шагу. Арсений — это подножка в коридоре, тычок в плечо, когда почти несчастный Антон — он не особо стесняется себя жалеть и жаловаться Диме и Паше на свою тяжкую жизнь — проходит мимо, и лютая душниловка во время пар и перерывов. — А все мы, вообще-то, должны любить себя, — машет рукой в неопределённую сторону Юля, таким способом, видимо, пытающаяся приободрить Катю, отказывающуюся от: «ну съешь ещё один кусочек, что ж я, зря этот пирог готовила, что ли, Кать». Пироги у Юли так себе, но Антону вообще плевать, он с голодухи на общей кухне и таракана съесть готов, даже в прожарке rare. — Тяжело себя любить, наверное, когда ты еблан, — не удерживается от комментария Шаст, потому что в кухню вплывает облако обволакивающего всë на своём пути парфюма, а уже за ним, как по ковровой дорожке, следует граф всея академии Штиглица — Арсений — мать его за ногу — Попов. — Кому, как не тебе, это знать, Антош, — раздаëтся над ухом. Да, признаться честно, не во всех их словесных и не очень баталиях Антон оказывается победителем. Иногда единственное, что ему остаётся, это исподлобья смотреть в спину этому павлину и молча дожëвывать подгоревшую шарлотку. Антон не особо парится из-за всего этого. По крайней мере, он так говорит, но Поз его в этом почему-то совершенно не поддерживает. — Шаст, забей уже, — он хлопает себя рукой по лбу и устало съезжает по стулу вниз. — Нет, ты, блять, посмотри! — Антон с человеческого шёпота уже, кажется, переходит на какой-то хрип. — Он бы ещё в лосинах пришёл, это чё такое вообще?! Виновник скандала стоит на пороге аудитории. На нём драные джинсы в облипочку и чёрная рубашка, пуговицы на которой расстёгнуты чуть ли не до пупка. — Да мало ли тут фриков, господи… — слова Поза тонут в общем шуме чужих голосов вокруг. Пока пара не началась, все студенты как будто пытаются наговориться на век вперёд. Из-за спины Попова внезапно показываются светлые локоны, а через секунду в аудиторию с лаковой сумочкой под мышкой влетает Ира, сразу ища взглядом знакомые лица одногруппников. — Арс, не стой в дверях, опаздываем же, — возмущается она коротко. — Я опаздываю, потому что был на рынке органов, искал там кое-что Шастуну. Но мозг, к сожалению, пока не завезли, — он даже не смотрит на Иру, поднимает голову и пялится прям сквозь ряды, наблюдая за тем, дошли ли его слова до адресата. Антон с победной улыбкой откидывается на спинку стула и одними губами произносит: — По тебе и видно, — смотря прямо в светло-голубые глаза. Он даже не замечает, как Ира, найдя его наконец в толпе, поднимается на их ряд и осторожно, пытаясь не зацепить капроновыми колготками болтик, торчащий из ножки стула, опускается справа. — Привет, — кидает она и принимается выковыривать из своей сумочки ручку с листочком. Антон наклоняется и коротко целует её в губы. — И тебе. У неё сегодня красная помада и едкие цветочные духи, Антон не особо помнит, старые они или новые, но говорит Ире, что рад, что её духи не похожи на сладкие ароматные сопли Попова, которых тот явно выливает на себя каждое утро целый флакон. Она почему-то не оценивает комплимент, а только тихо дергаëт плечиком и утыкается в телефон, принимаясь листать ленту инсты. А Антон что? Он ничего, раз девушка в плохом настроении, он лезть лучше не будет, отойдëт — поговорим, а пока лучше не соваться, а то обидится ещё или разозлится, а там и до скандала недалеко. Он снова поворачивается к Позу и спрашивает что-то по поводу предыдущих лекций. Причину невесёлого настроения своей девушки Антон узнаёт только вечером, когда Ира всё-таки поддаётся на его уговоры и соглашается сходить посидеть где-нибудь в кафе вместо того, чтобы доделывать работу по рисунку. Доходят они, правда, только до бургер кинга, но и бургер кинг — крутое кафе, когда ты бедный студент из Воронежа. Руслан Викторович доëбывается со своими зачëтами до всего потока и ставит их без проблем и пререканий только Арсу. Поэтому что Антон, что Ира, что Поз с Пашей вынуждены были основательно и сильно повоевать — читай поебаться — с этой гадской пластической анатомией, чтобы выстрадать свой заслуженный зачёт. — А мне он его так и не поставил. Ира разводит руками и с обиженным видом шумно тянет колу через трубочку. — Да чё ты так паришься? Пересдать же можно, подумаешь, в срок не успела, — Антон говорит с набитым ртом, из которого выпадает непослушная помидорина. Он ловит её двумя пальцами и отправляет обратно. — Доделаешь работу и сдашь ему, он тебе зачтёт как миленький. — Ты такой спокойный, охренеть можно просто, — она отставляет стакан и раздражённо хлопает ресницами, слегка слипающимися от густой туши. — Так чего голосить-то, ну незачëт и хрен с ним… — он искренне не может понять, что в этом такого страшного, отчислять же её никто не собирается. — Конечно, мой незачёт — это не Арсений Попов, чтобы о нём переживать, — всплеснула Ира руками. — Чё, — Антон даже картошку откладывает. — А он тут при чём? — При том, — возмущённо шипит Ира. — Так, всё. Я не хочу с тобой разговаривать. Она резко встаёт со своего места и хватает наманикюренными пальчиками телефон. — Пока, — и как, блять, ни в чём не бывало вылетела на улицу. А Антон так и остался в полном ахуе сидеть с картошкой в одной руке и соусом в другой. Ну не хочешь разговаривать, и пожалуйста, а что он такого сказал вообще? В общажном коридоре почти пусто, только слышатся редкие хлопки дверей. Видать, студенты постепенно готовятся ко сну. Антон распахнул дверь, ведущую в их с Димой комнату. На двери был нарисован красивый такой, громадный лось с ветвистыми бурыми рогами. Антон сам на спор его нарисовал ещё в прошлом году, за что ему вставили нихреновых таких пиздюлей вахтерша и комендант. До сих пор никто так и не придумал объяснения тому, почему именно лось, и что он так гордо символизирует. Шасту же всегда казалось, что не все шедевры должны иметь глубокий смысл. Например, рядом с лестницей на грязной стене у них разноцветными буквами значилось: «Love sex hate sexism». И тут смысл был не особо глубокий, но всем почему-то всё равно нравилось. — Поз, прикинь, что случилось… — Шаст захлопнул дверь за собой и тут же въехал лицом в бельевую верёвку, на которой неаккуратным рядком расположились мокрые полотенца и футболки. — Опять посрался с Арсом? — Димка лежал ногами к двери на втором ярусе их кровати. Ещё когда они заселялись, очень обрадовались, что у них именно такая кровать, а не две раздельных, потому что так оставалось гораздо больше места для стола, полок и мольбертов. — Вы все сегодня сговорились, что ли? — возмущенно щипает его за ногу Антон. — Чё вы пристали со своим Арсом? То ты, то Ира… — Да ты сам слова другого вставить не даёшь, — миролюбиво пожимает плечами Поз, не отрывая взгляда от телефона. — Белый не поставил Ире зачёт, я попросил её не париться, а она наорала на меня, тоже зачем-то этого говнаря манерного приплела. — Поругались? — флегматично поинтересовался Дима в ответ. Антон раздосадованно дёрнул плечами и принялся расчищать на столе место от чашек, чтобы выгрузить туда содержимое своей сумки. — Да я не хочу с ней ссориться, она сама ходит почему-то всё последнее время на взводе. — Так ты, я извиняюсь, когда последний раз с ней ходил куда-нибудь? — Да только что мы в БК были… — перебивает его Шаст. — Антош, я про свидания говорю, романти́к, все дела, — Поз смотрит на него с непонятной жалостью. — Да как-то… Времени не было чë-то… Зачëты ж, Белый этот, сам же понимаешь! Дима делает какой-то странный жест, будто говоря: «Ты сам понимаешь, к чему я клоню, братан». — Слушай, не смотри на меня так, а вообще знаешь, что, — он забивает на чашки, откидывает сумку на кровать, криво застеленную клетчатым и немного колючим покрывалом, и, неуклюже лавируя между свисающими с верёвки мокрыми носками соседа по комнате, стопками учебников на полу — на полки они перестали влезать, потому что там у них теперь образовался склад банок, задействованных под всякие художественные нужды — и листьями дебильной монстеры, которую ему подарила Ира, хрен знает зачем вообще, места в комнате у них и так не было, добирается наконец до своей личной полки рядом с подоконником. Они с Позом ещё давно договорились, что у них не будет запрета на прикосновение к соседским вещам, а то это вообще как-то не по-человечески, да и вряд ли возможно в таких тесных условиях. Но они повесили две полки, и каждый, если не хотел, чтоб какую-то его вещь трогали, клал её на свою полку. Этим они порешали наперёд, наверное, целую тучу проблем и конфликтов. Потому что как бы оба ни любили устраивать творческий беспорядок, даже если объекты творчества в их случае — грязные носки, немытые чашки, сковородка, чайник, старый комп, доставшийся Димке ещё от мамы, какие-то листочки, бумажки и прочая лабуда, неприкосновенные вещи с полки в этом бардаке не терялись никогда. Шаст осторожно порылся между сундучком с украшениями и кактусом, привезённым от мамы, который та подарила ему в награду за окончание школы. Он не знал, откуда у его знакомых постоянно появляется привычка дарить ему комнатные растения, но сам Антон, будучи человеком добрым и вежливым, если его намеренно не бесить, конечно, всегда в таких случаях ощущает себя неспособным выбросить чужой подарок на помойку, поэтому скрепя сердце бережно за ними ухаживает. Хотя, если б огромная монстера, занимающая полкомнаты, загнулась, он бы не горевал ни секунды. С полки он вытащил маленький сверточек размером с ладонь, сделанный из миллиметровой бумаги: какая была под рукой, из такой и сделал упаковку, чё тут такого. Димино внимание было привлечено, он повернулся на бок и свесился со второго яруса, поправляя на носу очки. — Короче, — Антон принялся за разворачивание этого кулька. — Мы ж летом с Ирой ездили в Воронеж, я там их с мамой познакомил. И всё как-то закрутилось-завертелось, в общем… — он наконец откидывает бумагу в сторону. — Вот, — он протягивает Диме старинное, сразу видно, серебряное кольцо с небольшим голубым камнем, весело поблескивающим в свете их желтоватой лампы. — Антох, ты прости, конечно, но я не из этих… — Ты чё, дебил, что ли?! Я тебе посмотреть даю просто! Дима смеётся и берёт наконец кольцо, чтоб получше рассмотреть вырезанный в серебре узор. — Скажешь тоже, из этих, не из этих… — продолжает обиженно бухтеть себе под нос Антон. — Так. И что это за кольцо? Шаст осторожно забирает его из Диминых пальцев и принимается старательно заворачивать обратно в миллиметровку. — Мама мне его отдала, сказала, что у нас в семье, оказывается, уже много поколений по женской линии передаётся это кольцо. А камень — сапфир — в нём означает верность, поэтому кольцо связывает тебя с твоей возлюбленной навсегда. Типа судьба, — он прячет свёрток обратно на полку. — Так ты собрался, что ли… — Хочу сделать Ире предложение. Я всё придумал уже, — Антон садится на свою кровать и вытягивает ноги. — В пятницу туса будет вечером в четыреста третьей, Эд нас всех позвал, я Иру уговорил тоже прийти. А там подгадаю момент и бац, достану кольцо, все дела. Как тебе? — Братан, ну я поздравляю тебя, — Поз свешивается вниз и хлопает его по плечу. — Смелый ты, что я могу сказать. У Антона с плеч падает маленький камень, отвечавший до этого момента за боязнь того, как Димка отреагирует на такую новость. Но на душе всё равно скребутся кошки, а Антон, к своему стыду, даже представить не может, с чем может быть связано такое настроение. — Сам-то ты как? — Помнишь Матвиенко? — вместо ответа спрашивает Дима. — С хвостиком такой? Да, помню, а что? — Антон складывает руки за головой и в первый раз за день позволяет себе расслабиться. Он который день уже обещает себе хоть чуть-чуть, хоть немножко заняться уборкой в комнате, но он так сегодня устал… — Я забыл тебе сказать, что нас на прошлой паре поставили в группу на проектировании. Я там пытался объяснить, что с тобой буду делать, но Варнава распределила по четыре человека, а мы с Матвиенычем как раз вдвоём остались. Так что у нас с вами теперь команда. — А четвёртый кто? — Он сказал, что соседа своего по комнате захватит, того как и тебя не было на прошлой паре как раз. — Ну и ладно, мне пофиг в целом, главное, что он человек нормальный. — Серёга-то? Он прикольный, — хмыкает Поз и спрыгивает на пол. — Ах вот как! Стоило мне один раз прогулять, как ты сразу же нашёл мне замену! — картинно заломил руки Шаст, однако его театр одного погорелого актёра был вынужден быстро сдаться под натиском беспощадной позовской щекотки. — Давай работы по анатомии доделывать, братан, а то Викторович нас завтра реально живьëм сожрëт. Руслан Викторович, вообще-то, человек неплохой, просто немного бесцеремонный и мерзковато прикалывается над студентами, а ещё в открытую пялится на Арсения, и этого не может не заметить даже слепоглухонемой инвалид-дальтоник. Ну или Арсений. Потому что он то ли действительно такой тупой, то ли наоборот хитрый гад и в наглую пользуется своим положением. Потому что, когда Шастун опаздывает на пару по причине "долбоёб", Арсений в первом ряду чуть ли не ужом извивается на стуле от предвкушения отменного развлечения. А именно: адской кары студента — от слова «студень», в особенности по утрам — Антона Шастуна за то, что тот, собака такая — Белому сам декан запретил называть студентов «срака», однако тот нашел, чем это слово заменить — пришёл на три секунды позже. Ладно, не на три секунды. Ладно, на двадцать минут опоздал, потому что искал в бардаке телефон, пока не осознал, что держит его в руке и звонит Позу с вопросом, не видел ли тот с утра его мобильник, после чего в очередной раз клятвенно пообещал себе на выходных убраться, Диму подрядить, и кинулся искать чистые джинсы. — Шастун, ты вообще представляешь, насколько я сейчас зол? — Руслан Викторович откровенно над ним насмехается, пока Шастун вялой улиткой тащится к единственному свободному месту, и, как назло, блять, рядом с голубоглазой выдрой, потому что на предпоследнем ряду Поз, предатель, виновато разводит руками и косит глаза на Матвиенко, нагло ковыряющегося в телефоне.  — Догадываюсь, — Антон отвечает преподу, но сам пытается познать непознаваемое: за что его так не любит жизнь. — Я сейчас прямо сам Сатана, Шастун. — Руслан Викторович, а я тогда Ваш помощник, демон из ада, — щебечет Попов. — Из зада, — устало отодвигает его локти со своей части стола Антон и плюхается рядом. Он кладёт телефон на парту, но не успевает отвернуться и полезть в сумку за ручкой, как телефон с грохотом летит на пол. Шаст со скрежетом зубов и нечеловеческим утренним желанием убивать поднимает его, когда слышит над собой тихий шёпот. — Ой, извини, мне искренне не жаль. Антон рывком поднимает голову и смотрит прямо в глаза. Не ожидающий этого Арсений не успевает отшатнуться, ему остаётся только с картинно грустной миной развести руками. Вблизи у него заметны длинные-предлинные чёрные ресницы, россыпь родинок на щеке и смешной нос кнопкой. А ещё то, что он — подлый сукин сын, о чём Антон не преминул ему тут же на месте и сообщить свистящим шёпотом. Слава богу, хоть на телефоне ни трещинки, а то иначе все, кто сейчас сидит в аудитории, прошли бы по делу, как свидетели страшного жестокого убийства, обязательно с расчленëнкой и кишками на люстре. Хотя Антон ещё не решил, заслуживает ли Арсений такой громкой смерти. К вечеру пятницы Антон чувствует не столько предвкушение, сколько дикий ублюдский мандраж, а ещё, пока Поз, услышавший мимолëтом от Топольни в коридоре, что Катя с первого курса тоже, судя по всему, собирается сегодня на тусу, особенно тщательно копается в разноразмерных кучках одежды, сваленных по всей комнате, и нюхает футболки, чтоб выглядеть и пахнуть хоть немного приличнее. Антону хочется уйти на балкон и сто часов сидеть неподвижно, слушая какую-нибудь сопливую песню на повторе. Что за меланхолия такая на него нападает, Шаст понятия не имеет, но радости она ему не добавляет, хотя вообще-то он не так уж много от жизни и просит. Дать ему хорошее настроение в день его же неумолимо приближающейся помолвки и, возможно, бонусом маленькое желание, чтоб Арсений выпендрëжный-гусь Попов получил, наконец, по заслугам. Или по жопе, Антон не определился. В четыреста третьей народу собирается немало, но так, чтоб там вообще можно было продохнуть. Кровать здесь тоже двухъярусная, но Эд живёт один, к нему до сих пор почему-то никого не подселяют. А ещё он, видимо, так редко ночует в общаге, потому что, скорее всего, часто занят какой-то подработкой, что здесь настолько прибрано и пусто, будто вообще никто никогда не заезжал. Антон тихо и по-белому завидует такому порядку, но уже буквально через секунду ему становится не до этого. В комнату с шумом впархивают веселая Юля с тихой, немного зажатой Катей в сопровождении смазливого блондинчика. Антон помнил, что тот — Катин одногруппник, но вот незадача: вроде и простое на первый взгляд имя напрочь вылетело из головы. Эдик здоровается с ними за руку и коротко приобнимает, сразу переключаясь на девчонок. — Матвиенко написал, что тоже придёт, — кидает Поз, пока они, самолично вызвавшись, отправляются на кухню за алкоголем. — И его сосед тоже будет. — Ну вот, хоть познакомимся, — Антон старается бодриться, но в кармане у него кольцо. Без свëртка из миллиметровки оно словно обжигает ногу, хоть Шаст и понимает, что быть такого не может. В самом деле, он же не вампир какой-нибудь, чтоб его обычное серебро жгло. — О-о, наше спасение прибыло! — Паша встречает их на пороге комнаты громким возгласом и приглашающими жестами. — Дай хоть собраться всем, не накидывайся так быстро, ты чего, — быстро шепчет ему на ухо Ляся и за руку оттягивает обратно в комнату, чтоб этот буйный не привлёк внимание тех, кого не надо, коменданта или вахтерши, например. Зачем им такие гости на вечеринке? В кармане Шаста вибрирует телефон, на дисплее высвечивается короткое: «Ира», и он прям так, не выходя из комнаты, берёт трубку, рассчитывая на то, что в общем шуме и гаме на него никто особо не посмотрит, а подслушивать разговоры уж тем более не будет, тут же все свои, проверенные ребята. — Ир, привет, ты там на каком этапе? Идёшь? — зажимая телефон между ухом и плечом, Антон одной рукой с предвкушением держит открытую банку холодного пивасика, а второй непроизвольно тянется к кармашку, в который перед выходом положил кольцо. — Я не приду. — Ир, погоди, тебя очень плохо слышно, — пытается он перекричать включившего музыку Эда. — Что-то случилось? — он протягивает свободную руку к двери. — Антон, я не приду. Я хочу расстаться с тобой. Гомон вокруг вмиг затихает, хаотичные движения ребят уходят куда-то на второй план, а дверная ручка, на которой Шаст успел сфокусировать взгляд, собираясь выйти из комнаты, медленно начинает расплываться. — Расстаться? — в ушах стучит, но это слово он слышит чётко. — Да, послушай, дело не в тебе, Антон, прости… Дело во мне, я просто встретила кое-кого. Антон даже не замечает, как одна его рука повисает вниз подобно макаронине, а по пальцам, держащим холодную банку, склизко ползут капли воды. — Но как же… — он вообще забывает все слова, язык как будто бы наливается свинцом и шевелится с ужасным трудом. — Я не хочу тебе врать и обманывать тебя, ты мне нравился, Антош, и я не исключаю, что, возможно, тоже тебе нравилась, но мне хотелось бы это чувствовать, а не просто знать. Мне кажется, так будет лучше для нас обоих. Прощай. Когда Антон отнимает от уха телефон, гудки в нём уже не идут. Банка опасно накренилась. Он чувствует, что ноги стали ватными, а в ушах почему-то стучит с удвоенной силой. Дверь перед его носом открывается рывком, а на пороге как из-под земли вырастает хвостатая черноволосая макушка. — Всем привет! Погодите радоваться, я пришёл не один, — скороговоркой басовито выпаливает Матвиенко в лучших традициях конферансье. — Вы все его знаете, но он просил представить его. Итак, встречайте! Мой верный товарищ и главный король вечеринок — Арсений Попов! Все подхватывают его маленькую сценку, хлопают в ладоши, улюлюкают и радостно кричат. На Шаста в упор смотрят кристально чистые голубые глаза, обрамленные густыми ресницами, а их обладатель со своим обычно-пафосным выражением лица замирает напротив. И тут Антона прорывает. Он истерически ржёт прямо Попову в лицо, да так громко, как не смеялся, наверное, никогда в жизни. Потому что, сука, казалось бы, может ли быть ещё хуже? Жизнь и так стояла к нему пресловутой сракой, и вот он, натерпевшись всего, приготовился смириться и ждать лучших времён, как вдруг эта ебучая жизнь повернулась к нему передом, какого-то хрена оказалась особью мужского пола и со словами: «Не сегодня, Антош», поводила ему членом по лицу.