Об искусстве с(порно)

В жизни много непреложных истин. Одной из них испокон веков является то, что утро начинается с кофе только у тех, кто работает в кофейне, а уж если ты всего лишь студент факультета дизайна костюма, а не бариста, то твоё утро обыкновенно начинается скорей не с кофе, а с бодуна. Но дизайнер — профессия в какой-то мере творческая, соответственно, можно сделать вывод, что и люди эту профессию выбирают не абы какие, а тоже творческие. Антон себя считал человеком креативным, оригинальным и порой даже необычным. Поэтому и утро он начинает необычно — с жопы. К его чести стоит заметить: тот факт, что это именно жопа, он понимает не сразу. Просто он просыпается в жуткой духоте и жаре, характерной, пожалуй, не для каждой уважающей себя пустыни, придавленный и передавленный во всех известных и неизвестных человеку местах, потому что по ощущениям у него болят даже его слегка вьющиеся волосы, об остальных частях тела и говорить нечего. В рот как будто бы нассали кошки или даже кто-то похуже, голова идёт кругом, и это при условии, что он даже не совершает никаких действий, за исключением дыхания. Единственное, что сильно выбивается из всей картины образцового страдальца — местоположение его руки. Она лежит так удобно, словно он вчера вечером умер и попал в рай одной лишь этой рукой. Возможно, потому что она левая, и, будем честны, она единственная с наименьшей вероятностью запятнана грехом, а всё остальное тело теперь вечность будет гореть в геенне огненной. Антон на пробу водит ей по гладкой упругой поверхности, сжимает и разжимает пальцы, слыша, как в тишине побрякивают друг о друга его кольца. Этот звук его слегка отрезвляет. Видимо, теперь тема колец останется для него чем-то не самым приятным до конца дней. Не хотелось бы, конечно, украшения он искренне любит. Однако Антона вдруг накрывает осознанием того, что он лежит на первом ярусе кровати, а не в аду, и лежит он на нем не один. Собрав в кучу все свои силы и крупицы ещё сохранившегося терпения, Антон приподнимает голову — эта самая голова болит с такой силой, будто ей кто-то со всего размаху дубасит о бетонную стену — и наполовину расфокусированным взглядом пытается осмотреться вокруг, а заодно и прислушаться к своим ощущениям. Все его конечности крепко переплетены с чьими-то чужими — это первый его вывод. Дальше Шаст обнаруживает, что на него сверху, оказывается, закинута чья-то стройная нога в обтягивающих чёрных джинсах, вид которых почему-то в его памяти отзывается смешанным чувством и новой волной головной боли. И да, он действительно крепко сжимает одной рукой чью-то просто охуенную жопу. Однако проблема кроется вообще не в этом, а скорее в том, что руку ему с этой жопы вообще никак не убрать, потому что они со своим напарником по несчастью спали так, будто вчера ночью играли в твистер и вырубились прям в процессе. Внезапно Антон отчётливо слышит чужое сопение. Его вообще-то сложно не услышать, потому что кто-то дышит ему практически в самое ухо: слегка ниже, туда, где шеей Шаст чувствует горячее и немного влажное дыхание и периодически ощущает нечаянные прикосновения чуть потрескавшихся губ. В том, что это именно губы, у него вообще-то сомнений нет, но он решает немного извернуться, чтобы на всякий случай проверить. На какой такой случай Антон, честно, даже не представляет. Он вообще ещё не до конца проснулся, и ему простительно, поэтому он неловко искривляет шею и смотрит. В нос ему лезут хоть и короткие, но волнистые каштановые волосы, на мягкой и тёплой со сна щеке, прижатой вплотную к его лицу, видны точечные вкрапления родинок, а чёрные длинные ресницы трогательно подрагивают, пока их хозяин слегка приоткрытым ртом самозабвенно дышит Шасту в шею. Антон сглатывает, медленно ложится обратно и немигающим взглядом уставляется прямо на серый матрац второго яруса кровати. Что ж. Тут можно сказать только одно: у Арсения клëвая жопа. А ещё Арсений во сне неровно дышит, причмокивает губами и жмëтся к постороннему источнику тепла так сильно, что Шасту кажется, будто этот дурачина пытается прирасти к нему намертво. Антон лежит неподвижно с до сих пор гудящей головой и ломотой в теле, неосознанно поглаживая арсеньевскую задницу. Ему даже в какой-то момент кажется, что он как ни в чём не бывало может спокойно вытерпеть эту идиотскую ситуацию, раз уж он всё равно не может выйти из неё победителем: к нему в любом случае будут вопросы. А потом Арсений как-то особенно протяжно выдыхает во сне и инстинктивно подаётся задницей назад, проезжаясь бедром Шасту прямо по причинному месту. Антон не моргает, не двигается, он вообще практически не шевелится, за исключением, правда, одного участка его тела, особо ярко реагирующего на происходящее. В голове у Антона, как говорится, звенящая пошлость, а звенит она ещё и потому, что кроме неё в этой голове абсолютная пустыня Сахара, где сдохли все нормы приличия, преподаваемые всем людям ещё с младенчества. Только редкие перекати-поле периодически проносятся мимо: это мысли о том, что все, кто говорил, что Шастун — еблан, на деле вообще-то оказались правы, потому что он должен был ещё вчера серьëзно поговорить с Ирой, если хоть каплю её любил, а сегодня выть от горя или хотя бы, в крайнем случае, испытывать малейшее чувство удрученности. Но он вместо этого вчера упился в стельку в сомнительной компании, а сегодня в этой сомнительной компании проснулся. И теперь ещё и не предпринимает ни малейших попыток остановить Арсения, который явно видит какой-то эротический сон, и как пить дать, главный герой там уж вряд ли Антон — самый несексуальный в бухом состоянии человек в мире — Шастун. Арсений вдруг несдержанно стонет, прогибается в пояснице и резко открывает глаза. Знаете этот момент, когда мама пришла проверять, спите вы или нет, и вы подгадываете момент, чтобы посмотреть, что она делает, резко открываете глаза и встречаетесь с ней взглядом. После этого даже если через миллисекунду вы закроете глаза обратно, всё равно уже будет понятно, что вы нихрена не спите. Так вот, именно в такой ситуации сейчас оказался Антон. За исключением, правда, того, что в упор смотрела на него сейчас вовсе не мама, а Арсений, на жопе которого он держал руку хрен знает сколько времени. Это Арсений, из-за которого у Шастуна теперь так стоит, что этого не скроешь вообще никаким, блять, образом. Спасает только одно: надежда на то, что Арсений тоже, как и Антон сперва, ещё не до конца проснулся и ничего не поймёт, а Шастун провалится из этой кровати прямо в ад и больше никогда не встретится взглядом с этими огромными голубыми глазищами. Второе Шаст уже додумывает походя, но если учесть всю хуйню, которая волшебным образом происходила с ним последние несколько месяцев, а ещё добавить к этому то, что он сам — сказочный долбоёб, то на существование чудес смело можно расчитывать. — Пиздец, — слышится сбоку. Антон досчитывает до трёх, сам не зная зачем, и открывает глаза. Всё равно уже тупо притворяться мёртвым: так надолго он задерживать дыхание не умеет, а в том, что этот тактильный душнила ему не поверит, можно вообще не сомневаться. Они как в меме с человеками пауками смотрят друг на друга с ахуевшими лицами, как будто тот, кто сделает более изумленный вид, будет оправдан и отмыт от позора навеки. — А можно уже руку с моей жопы убрать? — первым не выдерживает Арсений. — А можно от меня отлипнуть уже и не тереться об меня своим стояком? — Антон ему вообще-то уступать не намерен, он как никто понимает, что это сражение уже не хиханьки-хаханьки, это уже бой не на жизнь, а на смерть. — Ой, кто бы, блять, говорил! — делает большие глаза Арсений и тыкает пальцем в бугорок на антоновых штанах. Спасибо, что хоть образно тыкает, а не физически. — Ты на это посмотри, кто тут ещё тëрся?! — Ты, блять, и тëрся, пускал мне слюни в шею и стонал. — Так чё ты меня не разбудил, долбан? Ты думал, я на тебя слюни пускаю, что ли?! — Один тот факт, что ты их пускаешь, уже, блять, говно какое-то… — Да отпусти ты мою жопу! — орёт на него Арсений и наконец предпринимает попытку вытащить из-под него свои руки. — Всё мне отдавил своими локтями, сучара. — Ой, — Антон закатывает глаза и тоже принимается разминать кисти рук. — Кто тебя вообще спрашивает… — Мозга себе спроси сначала, тварина, а потом рот свой открывай. Бля, что это?.. — Арс замечает на пальце инородный предмет. — На, твоё наверное, забери. Кольцо не снимается. Антон сразу узнаёт в нём мамин подарок: голубой сапфир знакомо поблескивает на чужом безымянном пальце правой руки. — Да что ж такое, — Арсений кривится в попытках стащить с худого пальца кольцо, крутит его по часовой стрелке, потом против, тащит, но добивается только того, что кожа вокруг слегка краснеет от натëртости. — Это твоё? — он в раздражении протягивает Шасту руку ладонью вниз, а тот ловит её в свои руки и зачарованно смотрит на серебряное кольцо. На пробу крутит на пальце, пытается снять, но то не поддаётся, хотя на первый взгляд сидит совсем не туго, да и Арсу не жмëт. Антон поднимает на него глаза, продолжая держать его руку в своих ладонях. — Теперь, похоже, твоё. Арсений смотрит на него, как на идиота. — Ну-ка выпусти меня сейчас же. Притихший Антон послушно вылезает с первого яруса и выпускает эту графскую фифу наружу. — Где мы вообще? — после его слов Антон наконец догадывается осмотреться кругом. — Это наша комната. Они почему-то стоят одни посреди их с Позом комнаты, хотя она находится в противоположном конце коридора от четыреста третьей. Столько вопросов и так мало ответов. Почему они здесь? Почему они здесь вдвоём? Где остальные тусовщики? Который час? Блять. — Арс, сколько времени? — тот отвлекается от сдирания кольца с пальца и наконец обращает внимание на Шастуна, который уже успевает махнуть на непутëвого рукой и кинуться обратно к кровати в поисках телефона. Он обнаруживается под кроватью на полу, лежащий на аккуратной стопочке из вчерашних носков. Эта стопочка делает их ночное времяпрепровождение ещё более загадочным и необъяснимым. Видимо, Арсения она наталкивает на те же мысли. — Слушай, Шастун, а мы с тобой вчера не это… — он делает в воздухе непонятный жест. — Не поебались ли, ты хочешь спросить? — растерянно уточняет Антон, но пока Арс задумчиво кивает в ответ, он успевает уже собраться с мыслями. — Здорово, что ты вообще допускаешь такую возможность, Арсюш, — он тоже умеет играть грязно, и пришло самое время этим воспользоваться. Арсений вспыхивает и отворачивается. — Я допускаю возможность, что ты — непонятный тип, который мог бы мной воспользоваться, пока я был пьян, — ядовито шипит он из-за спины. — Блять, Арс, потом будем с твоими жопными приключениями разбираться. Ты время видел? — Антон поворачивает телефон экраном к нему. — Сука! У нас пара в пол десятого, я до комнаты своей к этому времени дойти не успею! Сколько из-за тебя проблем, конечно, Шастун… — А чё это из-за меня?! — Антон аж воздухом давится от несправедливости, но Арсений уже не обращает на него внимания, он в панике бегает по комнате, ища свою розовую толстовку и задевая головой почти высохшие Димины футболки с носками. — Господи, как ты живёшь в этой помойке? Это просто невозможно! Всё, мы опоздаем. — Арс, мы уже по-любому опоздали, хватит руками тут махать. На, хочешь, мою возьми толстовку, только заткнись уже, голова раскалывается. — Нахрена мне твоя толстовка… — Давай резче, — не выдержал Антон, кидая в башку этому придурку красной кенгурухой. — Ладно, — Арсений, максимально старательно изображая недовольство, принимается натягивать на себя кофту. Однако сегодня Антону не до этого театра — читай цирка, — и лавочку чужого наигранного страдания он сворачивает, напоминая, что до пары восемь минут, а ехать им сорок восемь, поэтому Арсу стоит взять ноги в руки и в темпе вальса шлëпать к выходу, а то он рискует быть запертым в, как он сам выразился, свинарнике до конца своих недолгих веков. Взмыленные, они вваливаются в аудиторию спустя минут двадцать от начала пары и оба жутко в глубине души гордятся тем, что им удалось доехать так быстро. Ахмедова даже почти их не ругает, так, журит слегка и подстëбывает, поэтому они с чистым сердцем, но тяжело дыша, дотаскиваются до последнего ряда и синхронно падают на крайние с конца ряда места прямиком за Матвиенко и Позом, которые тут же на них оборачиваются с глазами по пять копеек. — Предатели, — шикает на них Антон. — Да, — Арсений ему рьяно поддакивает, поправляя на себе чужую толстовку. Она ему оказывается немного длинновата, поэтому выглядит он, признаться, даже мило, если не знать, что характер он унаследовал не иначе как от подколодной змеи. Только по прошествии ещё получаса от пары Антон вспоминает о кольце на чужом безымянном пальце. И похоже, что провидение либо посылает им с Арсением в голову одинаковые мысли, либо они две клетки одного мозга и похожи в гораздо большей степени, чем Антону бы хотелось, потому что Арсений тоже незамедлительно обращает своё внимание обратно на кольцо. — Может, мы его приклеили вчера как-то? — наклоняется он к уху Шаста. — Вряд ли, — он медлит секунду. — Мне кажется, оно волшебное. Арсений смотрит на него нечитаемым взглядом, а потом преспокойным тоном, чуть ли не касаясь губами его уха, шепчет: — Мне кажется, что ты идиот. Антон в ответ бессовестно ржёт. По субботам у них стоит только одна первая пара по истории костюма и кроя, поэтому после одиннадцати все студенты вяло разбредаются по своим делам. Нет, у них вообще-то в четыре по расписанию должна быть ещё и физическая культура, но Серёжа говорит, что на неё сам Бог велел не ходить, и предлагает забить хер, и вполне ожидаемо, что практически вся группа оказывается с ним совершенно солидарна. Арсений, не принимая возражений, тащит Шаста за собой к выходу и напоминает, что им нужно в срочном порядке возвращаться в общагу. А когда тот искренне и шумно возмущается, недоумевая, зачем это ему ехать вдвоём с Арсением, последний аргументирует свои действия простейшим образом: — Я тебя искать ещё должен потом, чтоб кольцо отдать? Или ты сейчас все-таки со мной поедешь? Кому это надо вообще, мне или тебе? Аргумент весомый. Тут уж ни убавить, ни прибавить, поэтому Антон скрепя сердце и, скрипя зубами, послушно тащится за этим неугомонным. Он бы даже предположил, что у Арсения в жопе спрятан моторчик, поэтому он может позволить себе носиться туда-сюда по эскалатору, торопиться на автобусы и попутно успевать ещё в пятьсот мест, только вот одна проблема: Антон эту жопу не позднее чем с утра общупал вдоль и поперёк, и никакого моторчика там не было и в помине. Добравшись до общаги, Арсений первым делом шлëпает в общую ванную, где усердно берётся за первый народный метод снимания колец, а если конкретнее, то берётся за мыло. Стоит ли говорить, что из мыльных рук у него вываливается буквально всё, кроме злополучного кольца. Антон, как и подобает настоящему ответственному человеку, стоит в дверях и неприкрыто ржёт над тем, как Арсений в порыве ярости сваливает с бортиков ванны чьи-то шампуни и принимается с удвоенной силой мылить палец. В конце концов, Арс всё-таки сдаётся и удручëнно смывает мыльные остатки. Выглядит он после этого даже забавно и совсем не грозно. Чëлка его в процессе войны с кольцом растрепалась и теперь смешными завитками лежала на влажном лбу. Антон непроизвольно вытянул руку и аккуратно поправил чужие непослушные волосы, но Арсений в этот момент, похоже, был ужасно увлечён своим горем, поэтому не обратил на коварно подкравшегося нарушителя личного пространства ни малейшего внимания. — У тебя есть вазелин? Антон удивленно на него вытаращился. — Да мне кольцо смазать, идиотина, — Арсений устало закатил глаза и отодвинул его в сторону. — От тебя никакой помощи. — Так как я тебе помогу? — возмущается Шаст у него за спиной и торопливо двигает следом. Арсений только кривляется в ответ и передразнивает его бубнящий тон так, что Антона снова пробивает на смех. Они оказываются перед ровной чёрной дверью, явно выкрашенной не так давно. Арсений открывает её ключом, внезапно достанным из заднего кармана, и затаскивает Антона внутрь. — Ничего не трогать. Вообще-то Антона возмущает, что с ним говорят, как с маленьким, да ещё и почти пальцем грозят для пущего устрашения, поэтому он в ответ невозмутимо щёлкает Арсения по носу и демонстративно заваливается на ближайшую от входа кровать. — Ещё раз так сделаешь, я твою руку сломаю, и знаешь, куда тебе её засуну?! — за Арсением интересно наблюдать, когда он злится, потому что он забавно морщит нос, а ещё у него на секунду срывается голос. — Страшно, очень страшно, мы не знаем, что это такое, — фыркает в ответ Антон. — Это ваша комната? — Да, и я сказал ничего тут не трогать, — но в противовес своим словам Арсений уже отворачивается от него и принимается рыться в ящике стола, над которым к стене прикреплено крупное зеркало с подсветкой. Кровати у них с Серёжей отдельные, Арсова, на которой сейчас по воле случая благополучно развалился Антон, стоит слева от выхода, а по стенам над ней приколоты на булавки и приклеены на скотч всевозможные рисунки, бумажки и заметки. — Ну и почерк у тебя… — Шаст ловит себя на мысли, что выбешивает его намеренно. Вообще-то это именно Арсений виноват в том, что Антон сейчас вынужден разглядывать стены в его берлоге, а не лежит себе преспокойно у себя в комнате с компом и свежезаваренным дошиком и не досматривает какой-нибудь из кучи брошенных на половине сериалов. Так что пусть терпит его токсичную компанию, раз сам взялся таскать Шаста за собой по всей общаге. — Иди-ка ты нахуй. — За что?! — Антон смешно дёргается в попытке увернуться от тюбика с кремом, летящего в него, но стоит признать, что Арсению меткости не занимать, потому что тюбик попадает точно в лоб и с глухим звуком шмякается на покрывало. — За всё хорошее, — Арсений ловко выхватывает тюбик у него из рук и с новой силой принимается за пытки своего многострадального безымянного пальца, однако теперь уже при помощи жирного крема для рук. Крем, конечно, тоже не спасает, кольцо по-прежнему задорно поблескивает на пальце. — Может нитку попробуем? — Шаст ему даже почти сочувствует. В поисках ниток они в итоге добираются до общей кухни, как так вообще может оказаться, что вообще ни у кого в целой общаге нет грëбаной нитки? — О, какие люди, — за небольшим столиком, укрытым клеенкой, сидит Матвиенко в компании Димы, и они оба синхронно уплетают куриные дошики так, что за ушами трещит. — Это нам Катя принесла, — добродушно поясняет Дима. — Ну-ка делись, — Арсений, в миг забывая о нитках, отбирает у слабо сопротивляющегося Серёжи вилку и, намотав на неё лапшу, отправляет в рот. Потом тянется за второй и поворачивается к Шасту. — Будешь? — тот стремительно кивает, пока внезапная графская щедрость не испарилась на месте. Голодный студент — он и в Африке голодный студент. Арсений кормит его прям так, с вилки, одной рукой легко придерживая за подбородок, а потом как ни в чём не бывало возвращает спизженный прибор хозяину, уставившемуся на них во все глаза. На кухне витает какое-то скрытое напряжение, но Шаст ощущает его почти физически: оно искрит на кончиках пальцев и путается в волосах. — Слушайте, что вчера вообще происходило? — ему почему-то кажется, что он взялся копать в правильном направлении, а то, как Дима отводит глаза, только подтверждает его догадки. — Ты нажрался жёстко, Шаст. Пивас хлестал как не в себя, а потом по той же схеме догонялся водкой. И спать лëг на кровати Эда. — А я? — Арсений подтягивает к себе шаткую, немного липкую от кухонной копоти табуретку, жалобно поскрипывающую от любого движения, и садится за стол. — Ты тоже выпил, а потом лёг с Антохой, — смотрит на него Дима. — Вы там че-то говорили… — Долго прям, — вставляет Серёжа. — Да, мы думали, что вы помиритесь и, уж простите, пацаны, закончите эти свои закидоны. Арсений хмыкает. — Это он так говорит, что мы не помирились, потому что он — идиот, — весело переводит Антон, за что получает раскрытой ладонью по лбу, но обижается уже не сильно. — На себя посмотри, козёл. — Ой, отстань, — Антон отпихивает от себя его руки, ненароком — но это не точно — заезжая локтем в чужое ухо. — А дальше? — Дальше Юля вспомнила, что отец подарил ей бутылку вискаря, когда приезжал проведать, и принесла её в четыреста третью, — разводит руками Серёжа. — В общем, я не помню особо, чем мы все занимались, — вздыхает Дима. — Просто в какой-то момент ты, — он смотрит на Антона. — Привёл Арса с этим кольцом, сказал, что он твоя судьба, и ты на нём обязательно женишься, мы че-то все поугарали, а потом вы вдвоём свалили, и мы уже не стали как-то вас искать… — Да, нам не до этого было просто, — честно ржёт Серёжа. — У Димы там свой план Икс был — у Кати телегу попросить, так что вот. Он замолкает, и вот в этот момент Антон понимает, как действительно физически ощущается настоящее напряжение. Он смотрит расфокусированным взглядом куда-то в окно мимо Диминого затылка, а Арсений медленно поворачивается к нему. Антон замечает это краем глаза, и в этот момент в его голове одно: если это игнорировать, оно само уйдёт. Но Арсений, естественно, никуда уходить не собирается, он в упор смотрит Шасту в щёку, как будто пытается лазерным взглядом прожечь ему дырку в башке. — Вот как, значит… — это даже не шипение, это какая-то булькающая, концентрированная, ядовитая ярость. — Слушай, Арс, — Антон решает, что раз это всё равно последние секунды в его жизни, и ему всё равно предстоит умирать в страшных муках адской смертью, он будет делать это, как настоящий мужчина: оправдываясь и соглашаясь на все условия. — Я пришёл на вечеринку вчера с одной целью: сделать предложение Ире. А она мне позвонила, упрекнула в том, что я её не люблю, и сказала, что нам стоит расстаться. Если ты мне сейчас скажешь, что я был в адеквате, то имей в виду, что это вообще, блять, не так. — Да когда ты вообще был в адеквате?! Хоть раз в жизни?! — Тихо! Тихо! — влезает между ними Серёжа. — Ну напились, ну посходили с ума, ничего ж страшного не произошло! — ответом ему становится синхронное молчание. — Не произошло же? — Если ты о том, потрахались мы или нет, то нет, не потрахались, — яростно выплёвывает Арсений. — Так а чё ты орешь-то тогда?! — возмущается Серёжа. — Потому что этот еблан меня всё утро домогается, ещё кольцо это, блять… — Ничего я не домогался, ты чё, с дуба рухнул?! — Антон вскакивает со стула. — И я уже двести раз извинился за кольцо, откуда ж я знал, что оно не снимается?! — Да ты ни разу даже вонючего «прости» не сказал, только и делаешь, что говном меня поливаешь! Они внезапно одновременно замолкают, осознавая, что уже оба повскакивали со своих мест и теперь орут друг на друга, стоя почти вплотную. Лицо Арсения покраснело, а глаза прямо-таки горят праведным огнем. У Шастуна растрепалась чёлка и теперь пакостно лезет прямо в нос и рот. — Ну прости, — уже тише произносит он. — Я матери звонил вчера перед тусой, рассказал про предложение, а она сказала, что это кольцо волшебное, короче, или что-то вроде того. Ну, то есть, я и так знал, что это какая-то семейная реликвия и что оно передаётся по женской линии в нашей семье, но мама сказала, что кольцо не ошибается и указывает на того, кто тебе по-настоящему предназначен. — По женской линии, Антон! — Так кто ж знал, что ты мужик?! — Да кто угодно! — Арсений вскидывает руки и с размаху садится обратно на стул. — Я этого, блять, не скрываю вообще-то. Серёжа сбоку многозначительно присвистывает. Дима тяжело вздыхает. — Да уж, ребят… — Арс, прости, что так вышло, я ж не специально, — Антон разводит руками. Арсений только отмахивается. — Что мне твоё «прости» в самом-то деле? Его на хлеб не намажешь. Что с кольцом делать будем? — Ну хочешь, оставь его себе, может, потом снимется, откуда ж мне знать, как оно там работает, — пожимает Шаст плечами. — А как же семейная реликвия? — И что, мне палец тебе отрубить теперь, что ли? Не буду же я в самом деле из-за какого-то кольца так париться. — Ты серьёзно думал, что оно волшебное? — задумчиво вклинивается между ними Серёжа. Шаст в ответ только устало роняет голову на руки. — Не знаю, Серёг, оно ж реально не снимается. — Может, к врачу сходить? — Понимаешь, дело в том, что оно не давит на палец и дискомфорта не приносит, — Арсений вытягивает перед собой руку и разглядывает блеск на длинном пальце. — Но с врачом идея неплохая.