переключи на другой канал;

иноске приходит к нему, как обычно, без всякого предупреждения - топает так, что земля трясётся, громко пыхтит и путается в колокольчиках, которые танджиро ещё двумя зимами ранее развесил по кустам и деревьям, чтобы дикие животные не забредали на его территорию. животным такое, конечно, не понравилось - за то тяжёлое и долгое время, когда здесь никого не было, они успели облюбовать это место и заклеймить за собой. танджиро пришлось отвоевывать землю, по праву принадлежавшую ему - он тут родился, жил, сюда он мечтал вернуться, когда все закончится, и место это было неиссякаемым источником тёплых воспоминаний о семье. танджиро отстроил дом чуть ли не заново - на одном энтузиазме; ему нужен был свой угол. хоть что-то. у незуко теперь был зеницу, который забрал её с собой, а у танджиро - ничего и никого. конечно, иногда к нему заглядывают гости: гию-сан на несколько дней по весне да канао, каждый раз, когда её накрывает печалью. шустрые вороны с письмом на когтистой лапке дают танджиро время, чтобы успеть нарубить побольше дров и спуститься в деревню у подножия горы - за свежими овощами и фруктами. земля возле дома позволяет выращивать только неприхотливые крупы, и танджиро - такой же неприхотливый в еде - перебивается одним рисом, но с гостями надо иначе. поэтому он слегка волнуется, когда чувствует приближение иноске - бросает все дела и бежит смотреть, что у него есть в запасах и что он из этого может сделать. он наверняка голодный с дороги и злой, потому что его бесит подниматься в гору. танджиро его знает, как самого себя, так что набирает в глиняный графин побольше чистой, холодной воды и сооружает нехитрую закуску. он расплывается в широкой улыбке, как только до ушей доносится бессвязная ругань, и выглядывает на улицу - душный августовский день сменяется прохладным вечером, в котором уже чувствуется неумолимое приближение осени. иноске морщится, хмурится, ворчит беспрестанно - его всколоченные, отросшие волосы переливаются в свете заходящего за деревья солнца синим, и у танджиро по сердцу разливается тёплый, сладкий мёд, тягуче обволакивая. у него даже глаза на мокром месте - настолько он рад иноске видеть, слышать, чувствовать его рядом, такого дурного и родного до невыносимого. месяцами от него ни слуху ни духу, уже даже волноваться начинаешь, но вот он как снег на голову - каждый раз. терпко пахнущий лесом и сталью, потом и кровью, ветром, свободой. танджиро коротко обнимает его, зарываясь носом в соломистую макушку, пока иноске давит ему тёплыми ладонями на плечи и пыхтит недовольно, чтобы отвалил со своими телячьими нежностями. нервный какой-то слишком, с беспокойством отмечает танджиро, чувствуя неуловимое изменение в поведении - вроде все такой же, но что-то не так. он оглядывает иноске критическим взглядом: серьёзных ран нет, синяки и ссадины, конечно, раскиданы по всей коже, но без них иноске не иноске, это не страшно. прямая и напряжённая спина, сжатые челюсти, морщинка посреди бровей. и запах такой. танджиро не может объяснить даже самому себе. - что-то случилось? - спрашивает, не надеясь даже услышать ответ. иноске предсказуемо отмахивается и идёт подчищать и без того скудные запасы. пока греется вода, танджиро размачивает листья целебных трав и толчёт их в небольшой чашечке, рассказывая иноске, что у него всё спокойно и по-старому. иноске молчит, но слушает. позволяет вычесать свои колтуны, ножом убрать длину волос к привычной чуть выше плеч, а после долгого отмокания в воде танджиро замазывает ему все ссадины, сделанной на скорую руку мазью. - отстань, - легонько пинается иноске, но послушно показывает руки и ноги, поворачивается спиной. танджиро неосознанно ощупывает застарелые шрамы - паучий лес, квартал красных фонарей, их последняя битва. какой-то из бесчисленного множества, наверное, оставлен его руками. - ты надолго? – стараясь отвлечь себя от неприятных мыслей, интересуется танджиро, так и оставаясь сидеть у него за спиной. чуть склоняется, чтобы заглянуть в лицо: иноске клюет носом, подставив ветру мокрую голову. красивый, думает танджиро, даже не в силах подобрать сравнения, правильных слов, чтобы описать. - не знаю, - отвечает иноске, впрочем, всегда уходя по утру следующего дня, не прощаясь, пока танджиро спит. откуда и куда он держит путь, танджиро не спрашивает, довольствуясь редкими моментами близости, когда его наглухо запертая внутри потребность в человеческом общении и тепле вырывается наружу неконтролируемыми прикосновениями. танджиро пальцами расчесывает ему подсыхающие волосы, плетет косички просто так, потому что пальцы помнят, как это делается. пока иноске окончательно не заснул, он спрашивает всякую ерунду: получает ли письма от зеницу и незуко, что там люди в больших городах, все ли хорошо у аой. - я давно с ней не виделся, - спустя целую вечность, отвечает иноске на последнее, когда танджиро уже думает вставать и расправлять футоны: ветер становится прохладнее, нужно увести иноске в дом и напоить чаем. в горах быстро холодает. "почему?" тоже долгое время остаётся висеть в тишине. иноске помогает сдвинуть футоны вместе, обжигает язык о кипяток и чуть не проливает его на себя. танджиро забирает у него чашку из рук от греха подальше. - возьми то одеяло, что потеплее. - аой сказала, что тебя я люблю больше, чем её. танджиро так и остаётся стоять и глупо хлопать глазами возле тусклой лампы, которую хотел погасить окончательно. в слабом жёлтом свете на лице иноске не разберёшь ни единой эмоции. в горле у танджиро резко пересыхает. - а это действительно так? - а я откуда знаю, - ворчит иноске, заваливаясь на бок, к стене. - ты хороший. она хорошая. вы оба мои друзья, что ещё вам надо? господи, господи, господи, отстукивает сердце танджиро, когда он присаживается на краешек своего футона, разглядывая напряженные плечи и шею иноске, делающего вид, что спит. - ты меня ударишь, если я тебя поцелую? - вообще, он хотел спросить совсем не это, поэтому сам пугается не меньше, чем иноске, резко приподнявшийся на локтях. - не совсем по-дружески. честно говоря, танджиро и по-дружески то никого в своей жизни не целовал, и не знает, как правильно, поэтому делает, как чувствует. губы у иноске сухие и обветренные, а рот горячий, язык на вкус как смородина, листья которой танджиро бросил в заварник. он кладёт одну ладонь иноске туда, где сердце, и оно будто бьётся у него в руках. всю ночь напролет они целуются вместо сна, и танджиро надеется, что иноске останется, что они проснутся вместе, когда солнце будет уже высоко. танджиро спустится в деревню за продуктами и наловит им рыбы на ужин, они сыграют в сёги, может быть, иноске захочет послушать, что пишет гию-сан, и танджиро, устроившись поудобнее рядом с ним, с выражением зачитает самое интересное. а потом он снова его поцелует, осмелится погладить острую коленку и прижмется всем телом так близко, насколько это возможно. реальность такова, что иноске продирает глаза только к вечеру, когда уже начинает темнеть, и говорит, что не любит рыбу, а танджиро сразу начинает с коленки, хотя она была в плане на карандашике и потом.