ANGST Драбблы

      Я жила буквально в паре домов от странной семьи Акаши. Их отца я никогда не видела, зато знала, что в их доме живут трое: старший брат и двое его младших. Со средним по старшинству мы были одногодки и учились в параллели. Энергичный и добродушный мальчуган. Харучиё Акаши. Я звала его Хару. Мы не были с ним друзьями — скорее хорошими знакомыми, которые иногда проводили время вместе. Не сказать, что у нас обоих было так уж много общих тем для разговора.       Но в его яркой синеве глаз я видела печаль и сожаление. Возможно, это и было тем, что нас роднило. Я тоже испытывала сожаление по многим причинам. Одна из них — я не оправдывала ожидания отца, который был так уж зациклен на том, что хотел видеть. Я не была достаточно идеальна для него. Банально потому, что не родилась мальчиком — это уже было достаточной причиной, чтобы должной поддержки и внимания мне не давать. Отец мне даже имя мужское дал. Однако понимание между нами было куда сильнее, чем с кем-то ещё в семье. Как иронично. — Он снова накричал на меня, — высказывался Хару, поджимая колени. Мы сидели на детской площадке после занятий. Солнце играло в синеве его глаз, высветляя. Харучиё хмурился, он злился, но вместе с тем в его глазах было непонимание, что он сделал не так, почему его старший брат на него кричал и был им недоволен. — Сенджу моя младшая сестра, но я не понимаю, чего хочет от меня брат Такеоми. Мне вечно из-за неё попадает…       Хару редко жаловался на жизнь. При наших встречах он просто «валял дурака», широко улыбаясь, а его заразительный смех подхватывала даже я. Только этот раз был совсем иным. Мальчишка выглядел мрачнее обычного, и ему было жизненно необходимо высказаться кому-то. К счастью, для таких случаев у него была я. В наших ситуациях были свои общие точки соприкосновения. Я даже его понимала в какой-то степени — отец тоже был мной не шибко-то доволен, но в моём случае причина была иной.       Поддев шмат сухой земли своим белым кроссовом, мы оба наблюдали, как пыль разлетается по округе клубами, оседая снова наземь. Всё, что оставалось делать лично мне — слушать монолог, который продолжал вести Акаши, ища в себе сотню причин, почему он плохой брат. По его взгляду сложно было сказать наверняка, но мне казалось, что мальчишка уже и сам начинал верить, будто всё, что он делал и делает — неправильно. — Я понимаю, что брат занят, он старается ради нас, но и я тоже не могу приглядывать за Сенджу постоянно, — продолжал Акаши, поджимая губы. Ему было обидно до чёртиков, но что он мог сделать, кроме как выслушивать претензии и придирки? Правильно — ничего. Только слушать и принимать. — Скажи, Арата, я правда плохой? Его обиду я чувствовала кожей, она проникала под неё с такой лёгкостью, будто игла с прививкой от гриппа, смешивалась с моим внутренним негодованием, создавая по итогу просто нереальный коктейль из эмоций. В нём было всё: и обида, и гнев, и непонимание. Что мы оба сделали в своей жизни не так, чем мы оба заслужили быть теми, на кого всех собак можно было повесить?       И это был, пожалуй, тот самый момент, когда я уже не смогла удержать себя. Я крепко обняла Харучиё, роняя свой красный рюкзак на землю — было не так уже важно, что содержимое вывалилось, что сам он стал пыльным. Я просто ощущала, что это было ужасно важно для него. Для нас обоих. Мальчишка замер в моих объятиях, даже дышать боялся, но потом — пробила крупная дрожь.       Не знаю, старался ли Хару сдерживать свои слёзы или нет — предпочла даже не опускать на него взор. Как же нам обоим повезло, что я была выше. Так и я не видела его эмоций, и он не видел то, насколько сильно горели мои щёки. А их жгло от прилившей крови к голове. Буркнув: «Прости» — я отпрянула и принялась судорожно собирать разбросанные тетрадки и вывалившиеся учебники. — Ты не плохой, Хару. Никогда не думай так о себе. Ты стараешься по мере своих и возможностей, — решила подбодрить его я. Не до конца понимаю, почему я не считала его своим другом, почему мы в принципе не были друзьями. Возможно, дело было в том насколько нечасто мы, в общем-то, проводили время. Он вечно гулял где-то с кем-то, а я… просто предпочитала не влезать — не хотела навязываться. — Думаю, твой брат не хотел, чтобы его слова звучали грубо.       Одарив Акаши улыбкой, мне очень хотелось, чтобы я и сама хоть немного верила в то, что сказала. Я не была уверена, что слова достигли его, принесли веру, что так оно и есть. Это, возможно, была ещё одна причина, почему мы не были друзьями. Его компания хорошо понимала, в то время как я видела ситуацию лишь со своей стороны и со слов Харучиё. Мы вместе вернулись домой, разойдясь только возле его многоквартирного комплекса — мне нужно было идти дальше по улице.       Единственное, за что я благодарила отца — он никогда не донимал меня вопросами касаемо моего длительного отсутствия. Был убеждён, что в его доме живёт мальчуган, и такие задержки на улице до вечера нормально, в этом нет ничего такого. Ночь была почти бессонной. Я думала о том, что произошло, думала о словах Акаши. Ему было тяжело, но как помочь я не знала. Максимум, который моя персона могла предложить — молчаливая поддержка, лишь и периодической вставкой своих «пяти копеек». У каждого из нас были свои проблемы, каждый страдал по-своему, и потому компания друг друга была роднее всего.       Так шли дни, недели, месяцы. Лето было в самом разгаре, с Хару я почти не виделась. За все каникулы было лишь пару раз. Всё та же площадка, те же качели, на которых мы качались иногда. И снова его поникшее лицо. Такеоми начинал злить меня, но в чужой храм, как водится, со своим уставом не лезут. Но так хотелось высказать всё, что я думаю по этому поводу, так хотелось до последнего защищать Харучиё.       В какой-то момент наши встречи стали всё чаще с неожиданному удивлению для меня. Но не могу сказать, что не была рада. Мы очень сблизились за первую половину каникул. Слонялись там и сям, ели мороженое и смотрели на облака, рассказывая о своих мечтах. Я хотела стать врачом, чтобы спасать жизни людей, а мой новоиспечённый друг — первый за всю мою жизнь — улыбался, говоря, что не знает пока ещё чего хочет. — Ты классная, Арата, — отметил он, лёжа со мной на траве под деревом. Его голос звучал бодрее, мелодичнее обычного. И мне было приятно знать, что моя компания помогала ему чувствовать себя лучше. — У тебя уже есть цель в жизни. Я хотел бы быть таким же, как ты.       Я и не сразу поняла, что за тепло ощутила на своей руке, пока не бросила взгляд на неё. Его широкая ладонь накрыла мою, и сердце забилось быстрее. Но мы ведь друзья, правильно? Можно ли думать о чём-то другом, кроме как о дружеском жесте? Но было приятно осознавать, что моё стремление быть ближе взаимно. Я чувствовала себя счастливой.       Близилось окончание каникул. В те дни мы не виделись — у нас обоих были дела, по крайней мере, у меня так точно. Я кое-как уговорила своего отца не брать меня с собой по его делам в Роппонги. Он лишь махнул рукой, когда понял, что более нет смысла на меня давить — уехал один, оставив дом на меня.       Тогда-то и прибежал Харучиё. Со свежими шрамами на уголках его губ. Он колотил входную дверь, и я не могла не впустить его. То, что я видела, меня шокировало. Хотя «шок» — мягко сказано. Я была в ужасе, не могла понять ничего из того, что Хару пытался мне сказать. Он тянул ко мне руки со слезами на глазах, а в синеве его глаз, что была такой красивой, застыла боль и страх. Голос моего друга дрожал, он едва мог сказать хоть слово. — Мне было больно, Арата, — слышалось от него, когда немигающий взор голубых глаз был обращён на меня. Дрожащие руки обхватили меня, сминая футболку, его слёзы мочили её спереди и глухо падали на пол. Мы молчали, я гладила своего друга по волосам, всё силясь понять, что произошло. — В чём я виноват, Арата? Что я сделал не так? Почему я заслужил это?       Вопросы сыпались от него, почти не прекращая. Акаши извинялся, что не приходил ко мне, не общался со мной. Вопросы-извинения-вопросы — и ничего более. Я впервые за всё это время видела его таким разбитым. И больнее становилось лишь от того, что готовил мне отец. Переезд в Роппонги из-за его работы. По сути, я должна была бросить Хару одного. Конечно, у него были друзья, но, понимая, что из всех друзей, он пришёл именно ко мне в эту минуту — мне становилось дурно. Я была единственной, к кому он мог прийти — иной интерпретации я просто не видела. — Всё хорошо, Хару, ты не виноват ни в чём. Не виноват, слышишь? Что вообще произошло? — я хотела понять, что стряслось, чтобы картина сложилась полностью. Меня трясло вместе с Акаши, пока мы оба дошли до дивана. Сколько прошло времени, пока мы просто сидели и обнимались, я не знала, не хотела считать, тихо ликуя где-то внутри — я была единственной, к кому мальчишка пришёл, к кому он мог прийти. — Пару дней с нашей последней встречи я с братом, сестрой и Баджи… Мы были в гостях у Майки, — успокоившись, начал тот, пряча своё лицо от меня. Его голос всё так же дрожал, мелкая дрожь пробивала тело, но Харучиё не замолчал. — Майки хвастался моделью истребителя, который он с Шиничиро собирал долгое время. Потом мы продолжили играть во дворе, когда он куда-то пропал.       Моему другу тяжело давались слова, он судорожно сжимал руки в кулаки, возможно, ему было больно или неудобно говорить — мне сложно было понять, однако более он не утаивал ничего. Наоборот, он продолжил: — Я не понимаю, что сделал не так. Майки даже ничего не объяснил — ухватил меня за уголки рта и начал рвать их. Я теперь урод, Арата! Я не хотел показываться тебе, я не хотел тебя пугать.       Тут уже не сдержала себя я. Осторожно повернув его голову, заставив взглянуть на меня, устремила взор в его глаза, медленно опуская его, проходя по чертам лица. Я лишь качала головой, собираясь с мыслями. В нём не было ни грамма уродства лично для меня. Конечно, шрамы могли отпугнуть кого угодно, но меня больше пугал тот факт, что его друг вообще был на такое способен. Разве так поступают друзья? — Ты не урод, Хару, совсем нет, — я всё продолжала смотреть на его черты лица, чувствуя волнения. Откуда? Откуда волнение, что оно означает? Сердце билось быстрее, Акаши был ко мне так близко, но мы ведь друзья, хотя за всё это время он стал для меня куда ближе, чем просто друг. Я где-то слышала, что такое называли «влюблённостью». Харучиё был симпатичен мне, в его компании хотелось проводить как можно больше времени. Даже простого держания за руки было более, чем достаточно для меня. — Твои шрамы меня не пугают.       Он явно не верил в мои слова, и потому пришлось действовать более решительно. Я думала в тот момент, что это конец. Я разрушу всё тем, что сделаю, но… Хару не стал меня отталкивать, хоть это и было всего на несколько секунд. Самой бы знать, что мной двигало, но в тот момент я думала, что это единственный способ напомнить ему о его значимости для меня.       В полумраке гостиной с кухонной нишей единственным источником света служила только луна, пробивающаяся своим холодным светом сквозь шторы. Яркая, полная. Её лучей хватало, чтобы осветить пространство до конца дивана, где мы сидели. — Врачи сказали, что фантомные боли не прекратятся. Мне придётся сидеть на таблетках, которые будут её глушить, Арата, — сколько раз он ещё повторил моё имя, я не считала — лишь обнимала его, поглаживая по голове. Это всё, на что была способна на тот момент, перебирая в голове сотню вопросов. «Почему? Зачем? Разве так можно?» — снова и снова задавала я, но не могла найти хотя бы один ответ. — Всё будет хорошо, Хару, — самой бы знать откуда такая уверенность была во мне в тот момент, но это всё, что я могла сказать. — Я всегда буду твоим другом, что бы ни случилось. Я приму тебя любым.       Его руки снова вцепились в мою футболку, всё также дрожа. Харучиё весь трясся, едва сдерживая всхлипы. Он лихорадочно задавал сотню вопросов, не зная почему Такеоми снова зол на него, почему из всей его семьи его не поддержал никто так же, как это сделала я — человек, который к семье Акаши не имеет никакого прямого отношения. Я всего лишь друг для одного из детей.       Я не помню сколько мы так просидели. Помню только лишь, что отец увидел нас и был не особо в восторге от представшей картины. Но даже в этом случае я закрывала Хару собой, хмурясь и ругаясь со своим родителем. «Папа, прекрати! Ему и так досталось, у тебя нет никакого права так говорить о нём», — защищала своего друга я до последнего, глядя отцу прямо в глаза. В тот вечер мне впервые отвесили пощёчину, и я сбежала из дома. — Прости, из-за меня тебе пришлось… — я не дала договорить мальчишке, приставив к его губам пальцы. Ссора с отцом всё равно была бы неизбежна в любом случае, и я это прекрасно понимала. Наши отношения с момента, как мать осталась в Минато, сильно подпортились, потому перепалки были вполне закономерны. — Ещё одно твоё неуместное извинение — и я на тебя обижусь, — отрезала я, глядя в пронзительную синеву. Я хотела дать ему понять, что ему не за что извиняться, нет причин, чтобы его винить. — Ты не виноват, Хару. Никогда ни в чём не был.       В тот вечер я ночевала у него, став, пожалуй, единственным сдерживающим фактором, не позволившим старшему брату снова попрекать моего друга. Я не вернулась домой, даже когда Такеоми пригрозил вернуть меня отцу. Он лишь устало буркнул что-то невнятное, а потом — снова затянулся. Рядом с Сенджу мне было некомфортно. Не знала почему — просто хотелось избегать любого разговора с ней.       Тогда-то я и заметила Акаши, который принимал свои обезболивающие. Он хмурился, когда холодный стакан с водой соприкасался с уголками губ. Внутри всё просто переворачивалось вверх ногами. Ночью Харучиё уступил мне своё место, хотя в какой-то момент я настойчиво уложила его рядом с собой, не слушая даже его возражений — мне казалось неправильным то, что паренёк спать решил на полу рядом с кроватью.       Утром я хотела тихо уйти, чтобы никого не разбудить. Так мне хотелось верить, но пара ног, послышавшаяся за спиной, отобрала уверенность в этом. Старший Акаши спал на диване среди пустых банок из-под алкоголя и тлеющим пеплом сигареты в пепельнице.       Шаги принадлежали Хару, который, как выяснилось, спал довольно чутко. Он какое-то время молчал, тряся пластинкой с таблетками. Их тихое шуршание напоминало шорох сухой листвы под ногами. В этот раз паренёк не стал запивать их водой — проглотил так, а после его синева устремилась в мою сторону. — Уже уходишь? — тихо спросил он, бросив быстрый взгляд через плечо на шумно сопящего Такеоми. По выражению лица Харучиё сложно было уже сказать наверняка обижен он или принял всё, как есть, но отчего-то мне казалось, что отпускать меня он не хотел. — Я провожу.       Он даже не дал мне время на ответ — надел свои кроссовки и повёл меня за собой, закрывая дверь квартиры за нами. Свежий утренний воздух бодрил лучше любого чая и сытного завтрака. К этому времени отца точно не было уже дома, потому я предложила Акаши поесть со мной. — Я нам омлет с ветчиной сделаю, — упрашивала его я, хватая за рукав свободной толстовки. Парнишке явно было неловко принимать приглашение, как и неловко было отказывать, потому он быстро сдался, хоть в его глазах я видела сомнение, хоть я и не до конца понимала в чём он сомневался.       Свой ключ от двери я нашла за коробкой дверного звонка. Отец всегда его оставлял там, если он уходил, а я забывала свой комплект, когда шла в школу или гуляла где-то. Дверь с тихим скрипом отворилась, впуская нас обоих в тихую квартиру. Из крана на кухне капала изредка вода, тихое мерное тиканье часов аккомпанировало стуку капель об стальную раковину. — Ты пока руки иди помой, а я готовкой займусь, — увы, но я повзрослела рано, научившись готовить самостоятельно. Отца целыми днями могло не быть дома, а от заварной лапши я уже дважды попадала в больницу, потому, волей-неволей, пришлось научиться готовить. Сложные блюда я не трогала, делая то, что смог бы любой в примерно том же возрасте, поэтому через некоторое время мы уже оба уплетали омлет. Я с большим аппетитом, а вот мой друг с большой осторожностью. Тогда-то я и поняла причину его сомнений. Хоть он и принял обезболивающее, страх ощутить болезненные ощущения всё равно никуда не девался.       Внутри меня кипел гнев и желание мести. Так не должны поступать друзья, настоящие друзья! Они не должны причинять тем, кем дорожат, боль. Было обидно за Харучиё, паршиво осознавать, что он не получил даже никаких объяснений тому, что произошло. — Очень вкусно! — с восторгом отозвался Акаши, вырвав меня из рассуждений. Я и не заметила, как погрузилась в раздумья, ковыряя палочками нарезанный на маленькие рулетики омлет. — Арата, ты готовишь даже вкуснее брата Такеоми! Хотел бы я жить с тобой…       Его слова меня смутили. Сердце билось быстрее. Бросая взгляд на сияющие глаза Хару, заметила его попытку улыбаться. Его губ дрожали, было явно неудобно, но голубоглазый не знал, видимо, как иначе выразить своё удовольствие и благодарность. В этот день я не пошла на занятия, мы весь день провели вместе с Акаши. Смотрели телевизор, играли в приставку, а поздно вечером он ушёл обратно.       И так было на протяжении почти полугода. Мы виделись всё чаще, и я понимала, что уже не отношусь к нему, как к другу. Для меня Акаши Харучиё был больше, чем просто друг. Он нередко приходил ко мне побитый. Ну, как приходил… скорее я приводила его к себе домой и обрабатывала его ссадины.       Характер Хару изменился и, увы, далеко не в лучшую сторону. Постоянно влипал в драки, вечно хмурился и больше напоминал уже дикого бездомного кота, который не доверяет людям. И лишь рядом со мной он глушил эти черты, пускай не до конца. — Тебе не нужно постоянно обрабатывать мои раны, — хмурился Акаши, поджимая губы, когда я подносила смоченную в спирте вату к его ранениям. Раньше он шипел от боли и неприятных ощущений, но со временем и это тоже ушло, как и страх боли в глазах. — Но всё равно… Спасибо. — Я всегда рада помогать тебе, что бы ни случилось. Как и готовить для тебя, — на его щеках был румянец, и до меня только спустя время дошёл смысл моих слов. Сама того не ведая, призналась ему в своих чувствах. Но Хару и правда очень мне нравился.       Паренёк потупил взор и опустил голову, отворачиваясь и пряча за отросшей чёлкой своё лицо. Но мой взор уже уловил красноту его щёк, и внутри поселилась уверенность, что и я краснела вместе с ним. Мне казалось, что ничего не сможет нас разделить.       Но реальность оказалась более жестокой, спуская с небес на землю и руша все возможные планы на лето и дальнейшую жизнь в Шибуе, в районе, где я родилась и росла. На горизонте снова маячил вопрос о переезде из-за работы отца. Если раньше он стоял под ребром, то после очередного его совещания сомнений уже не осталось. Я не смогла бы уже видеть Харучиё, общаться с ним, как раньше. Более того, отец ни за что бы не отпустил меня в другой район в одиночку, а со мной бы всё равно не поехал — не видел смысла. — Не будь эгоистом, Арата, — и даже, когда ко мне обращался отец, видел не дочь перед глазами. В его утопии не было места ни для кого, кроме сына, потому я уже успела почти полностью смириться с этим, порой и сама путаясь в обращениях к себе. Только Хару всё ещё напоминал мне о том, кто я.       Разговоры с Акаши становились неловкими день ото дня. До переезда оставалось не так много, и я всё никак не могла поднять эту тему, слова комом застревали в горле, и всё, что мне оставалось — кусать губы и делать вид, что я уже забыла о чём хотела сказать. Но так получалось недолго — мой друг прознал о переезде, когда увидел моего отца рядом с грузчиками, подписывающего договора. — Переезжаешь? — дотянула до последнего. Мне стыдно было смотреть парнишке в глаза, когда он так явно ждал ответ на свой вопрос. Мне казалось, что я предаю его, предаю наши эмоции, которые мы испытывали, пока беззаботно общались. И всё же я подняла на него глаза. Пронзительная синева его глаз, казалось, прожигала во мне дыры. Брови сведены к переносице, но мне лишь оставалось гадать на что конкретно он был зол. На меня за то, что не сказала, или на что-то ещё. — Да, — кивнула я, поджимая губы. Мне всё ещё было тяжело принять тот факт, что с моим другом мне придётся проститься. Я снова потупила взор — стыдно; очень стыдно смотреть в голубые глаза. — Ты только не грусти, Хару, ладно?       Торопливые шаги, будто кто-то куда-то убегает. Я сжала руки в кулаки, стараясь глотать ком слёз, который застрял в горле и давил. Я разозлила Харучиё, он точно будет меня ненавидеть. Что же я наделала?! Разрушила своим молчанием всё, дотянула до последних минут, но… — А ты не смей меня забывать! — тёплые и крепкие объятия, щелчок чего-то на затылке; по звуку похоже было на заколку. Акаши, утыкался мне в плечо, пока я стояла, как вкопанная, не зная, что и делать, а слёзы текли по моим щекам. — Никогда не забуду, — наконец выдавила из себя я, слыша свой дрожащий голос. Я обняла Хару в ответ, закрывая глаза и давая самой себе обещание, что никогда не забуду своего друга, который был для меня чем-то немного большим.