Несказанные слова. Изана Курокава
26 апреля 2022 г., 15:04
Умирать всегда страшно, даже если готов к такому исходу на все «сто». Я совершил много ошибок в своей жизни, многое не успел сделать, и это было тем, что держит меня меж двух миров. Я не могу упокоиться, как и не могу жить. Тело моё уже давно кремировали, похоронив со всеми почестями. И сделал это, увы, только один человек. Все, кто был под моим командованием, как крысы с тонущего корабля, ушли из «Поднебесья».
Но есть ещё один пункт, что не даёт мне уйти спокойно. Её мы с Какучо встретили в том же приюте, где я рос и жил. Брошенный ребёнок, который оказался не нужен своим родителям. Её добрая улыбка и большие глаза с нескрываемой любовью к миру удивляли, хоть и видел я в ней лишь наивное дитя. Она была уверена, что однажды сможет найти любящую семью.
Скажу финал этой истории: не нашла. Эта девчонка так и продолжала жить вместе с нами в приюте. Всюду таскалась за мной, будто никого больше не было, утверждая, что в моих глазах видит огромную потерю и одиночество. Глупая. У меня был верный слуга, который возглавил со мной моё «Королевство».
Потом она пропала, о ней я более ничего не слышал — доходили лишь слухи. И каково же было удивление, когда эта особа снова вернулась в мою жизнь, изменившись до неузнаваемости. Если бы не мелодичный голос и та самая улыбка, которая, отчего-то врезалась в память, ни за что бы не узнал.
После смерти Шиничиро многое из памяти стёрлось, и то, чем он так гордился, я опорочил, веруя в праведность моих деяний. Хотел власти, чтобы низвергнуть Майки с пьедестала, хотел могущества, быть единственным достойным титула «Непобедимый», отобрать у приёмного брата всё, что ему дорого его же руками, заставляя того страдать. Но…
— Здравствуй, Изана, — имя моё из её уст звучало нежно и тепло. Я был почти уверен, что болен, гоня от себя мысли, что ей ничего не нужно — она лишь хочет счастья для меня. Всем от меня что-то требуется, и они готовы заплатить любую цену, даже жизнь положить к моим ногам, а она… совсем иная.
Гордая, когда её то гоню, то зову, может днями напролёт не появляться в поле зрения, пока за ней не пошлю. Это мне в ней всегда нравилось. Её хотелось узнавать, открывая новые грани личности. Всегда знающая себе цену и не позволяющая опускать её достоинство ниже плинтуса, за ней интересно наблюдать, интересно добиваться — лишь бы слушать голос.
Эта особа стала моей тайной, которую хранить желал за сотней замков. На глазах у всех мы были холодны друг к другу, держа дистанцию и оставляя более уютные вечера на моменты, когда никто бы нас не видел. Ею одной я не пользовался, хоть и мог — знал, что быстро раскроет и уйдёт, громко хлопнув дверью. Конечно, такие жесты я никогда не одобрял, но эта особа без истерик, расставляя по полочкам все факты, не оставляла мне иного выбора, как отпускать её.
За время наших перепалок — а их было немало — тон её голоса ни разу не повысился, оставаясь спокойным. Это пугало и впечатляло одновременно. Сохранение спокойствия даже в конфликтной ситуации, когда за нас обоих говорила наша гордость — хотя в моём случае это была гордыня — талант, данный не каждому.
В очередной перепалке, когда она без лишних слов встала и покинула мой кабинет, закрывая дверь с той стороны, я понял — влюбился. Как мальчишка влюбился в её холодный взгляд в мою сторону, то, какими плавными без резкости и судорожности были её движения. Это была уже не та девчонка из приюта.
Это была настоящая женщина, которую я желал остатками своей «души» и мёртвым сердцем. На последнем месте было физическое желание. Гордая, волевая, смелая и порой резкая в своих словах. Она была непохожа на всех, кто попадался мне прежде. Хотелось добиваться, хотелось её любить.
Порой я пренебрегал её чувствами, мы неделями могли не общаться, и на мой вопрос, ставший обыденностью: «Поговорим?» — она слала меня ко всем чертям. Злило? Конечно злило. До скрипа в зубах, до страстного желания придушить эту своевольную стерву, но я вспоминал, что моё чернильное сердце, пропитанное яростным стремлением уничтожить Майки, принадлежало ей. В такие моменты я слал за ней Какучё или кого-либо из своих пешек, чтобы мы могли поговорить. Прийти самому? Не смешите меня. Король «Поднебесья» ни при каких обстоятельствах сам не пришёл бы к порогу её квартиры, но иногда мне казалось, что лучше бы я поступил именно так.
Я любил эту юную женщину даже когда умирал. Любил, как не смог бы свою приёмную семью. Сердце было полно сожаления. За свои деяния, за то, что окропил кровью крылья «Чёрного Дракона», из-за чего тот не смог и уже не сможет вновь их расправить. И, как вишенка на этом неудавшемся торте — я оставил свою Королеву одну.
Она-то и держит меня здесь, среди живых. Я сожалею, что никогда не приходил к ней лично, но теперь я могу навещать её, охранять её сновидения до рассвета, смахивая её слёзы. Являться ей каждое полнолуние, чтобы слышать множество упрёков. Моё место в Аду за всё, что я сотворил, но даже туда меня не принимают.
Тихие всхлипы заполняют небольшую комнату даже в эту ночь. И так уже на протяжение полугода. Полгода она не может отпустить меня, обнимая фото в рамке. Мы никогда не говорили друг другу приторные признания в чувствах, но эта ночь стала чем-то особенным. Хрупкие девичьи плечи дрожат, руки с тонкими запястьями обхватывают рамку. Тихие рыдания заполняют комнату, и сквозь них моя юная женщина старалась сказать то, от чего бы растаяло сердце любого мужчины.
— Прости меня за мои упрямство и гордость, Изана. Прошу, прости меня, — я почти рыдаю вместе с ней, сидя на оконной раме в лучах лунного света. Её не за что винить, меня это, наоборот, в ней всегда восхищало. Только в её власти было вертеть мной почти как ей вздумается. Это было, пожалуй, единственной причиной, почему я посылал за ней своих людей сначала из «Чёрного Дракона», а потом уже — из «Поднебесья».
Её губы касаются моих на фото. А ведь мы даже так и не украли первые поцелуи друг друга. «Целуют в губы только тех, кого любят», — припоминал её слова, касаясь своих грубоватыми подушечками пальцев.
— Я люблю тебя, Изана. Всегда тебя любила, — и эти слова резанули по сердцу, что уже давно не бьётся, сильнее ножа. Слёзы текут и по моим щекам тоже, я чувствую их. Горячие, солёные. Такие же, как в день, когда я узнал о смерти Шиничиро.
Но моя гордость не позволяет сказать ей те же слова. Да и нужно ли ей признание от мертвеца, что является ей каждую ночь, но виден только в полнолуние? Вряд ли. И всё же, ломая эту холодную стену, я слезаю с оконной рамы и подхожу к ней поближе. Раскрасневшееся лицо от долгих рыданий, мокрые от дорожек слёз щёки. Если бы я был живым, сказал бы, что моё сердце обливается кровью.
Как же мне не хватает объятий своей юной женщины. Они всегда были тёплыми, согревали, казалось, изнутри, растапливая лёд, что сковал сердце. Но в такие молчаливые минуты я был в растерянности, не зная стоит ли проявлять слабость. Теперь же мой черёд возвращать то, что моя Королева дарила мне день ото дня. Руками обхватываю ладный девичий стан, сгорбившийся над фото, кладу подбородок на макушку.
— Моя дорогая женщина, — мой голос меня подводит, как и моя непоколебимость. Мёртвые ничего не чувствуют? Ложь. Меня пробивает крупная дрожь, закрываю глаза, чтобы ничего не видеть. — Ты мне тоже очень дорога.
Я не то хотел сказать, но заветные три слова так и не хотели, чтобы их произнесли вслух. Всё стихает. Я больше не слышу её всхлипов, тихих рыданий. И это, пожалуй, лучшая ночь.
Есть ли в моём сердце сожаления? Конечно есть. Их много, и, если бы мне дали второй шанс, многое сделал иначе. Как жаль, что понял я это тогда, когда лежал, глядя на небо и замечая, как всё вокруг теряет резкость, цвета, звуки становятся гулкими, глухими. И только её голос, будто звон бьющегося стекла. Был уверен, что её нет там, на поле боя.
Говорят, перед смертью человек слышит лишь голос того, кто был ему по-настоящему дорог. Я не слышал никого, кроме той, намёка на присутствие которой даже не было. Она звала меня, просила вернуться домой.
Что ж, я дома...
