Псих-одиночка.

Ваня – «псих одиночка», по крайней мере его так называла мама, ведь тот с людьми совсем не уживается из-за своего скверного характера, что совсем не вяжется с внешностью. Парень он красивый, даже можно сказать, модельной внешности: ровные белые зубы, пушистые ресницы, высокий рост и идеально-худое тело. Красота, а не мальчик, да и девочки за ним бегали толпой. Только выбирал их не он, а мать, любила она невесток подбирать в школьное время. Поступил с трудом, потому что и там возник конфликт на почве Ваниных претензий. Он должен быть благодарен за то, что комиссия признала его эксцентричным и талантливым юношей, что добьется своего. Он просто выебистый. И даже не скрывает этого, когда выбивает себе дальнюю комнатку от центрального корпуса, чтобы проживать одному. С соседом – не вывезет. Он буквально готов преодолевать с десяток коридоров, лишь бы не трогали, лишь бы обрести покой. С таким великолепным характером и прекрасной внешностью идет шикарный бонус, «полнейший разгильдяй». Не любит он убираться от слова совсем, по комнате постоянно разбросаны тубы с краской, палитры, что он вечно теряет, и самое любимое — носки. Кажись кто увидит, не поверит. Поскольку Ванюша вовремя понял, что сучкой с преподавателями и одногруппниками быть не выйдет, преподы валить будут, а те слухи пускать, тут они мастера. В этом Бессмертных убедился, когда на архитектурную отрасль поступил кудрявый блондинчик, ясный лучик, ни больше ни меньше. Видал его пару раз, улыбку его теплую. Сразу видно, что он — душа компании, а не Ваня – искусный подлиза. Даже завидно становится, когда этот паренек собирает вокруг себя толпы людей, каждого интересует, с каждым может поговорить, только Ванечка нетакуська, не ведется. Почему-то сразу этот лучик невзлюбил.

Проебался. Бок о бок с Ваней относительно недавно (уже как четвертый месяц) живет Сергей Пешков. Студент с архитектурного, и это довольно странно, потому что сам Ваня с отрасли дизайна. Не то чтобы он был совсем не рад новому человеку. Он был очень недоволен этой новостью, ведь, как и упоминалось, Ваня – интроверт. Так старательно выбивал себе комнату самую дальнюю, пустую, месяц между прочим выбивал. А тут без ответа без привета к нему насильно пихают какого-то разгильдяя с красивыми светлыми кудрями и омерзительными привычками. Бессмертных до последнего надеялся, на то, что к нему подселят тихого скромного паренька, который по счастливой случайности поступил в одно время с Пешковым. Но, когда увидел это чудо в дверном проеме с улыбкой во все тридцать два, понял: надежды его все так же разбиваются в пух и прах. Ваня от несправедливости кричать готов, сам на улицу выселиться. Его не устраивает все. От того, что половина комнаты более не принадлежала Ивану, пришлось тесниться где-то в уголке со своим и без того настрадавшимся мольбертом, всюду обшарпанным. Тонны краски теперь приходится аккуратно в шкафчик укладывать, чтобы та уместилась наконец и не выпрыгивала. Шкафчик между прочим и так до неприличия маленький, хотя бы его он точно делить с новоиспеченным соседом не собирается. И будто того мало, стопки проектов мешались с чужими, потому как в отличие от Бессмертных, Пешков тот еще мудозвон и по учебе, и по порядку. Хотя относительно одежды дотошен: не дай боже на глаз попадется носок, что лежит не в шкафу, а беспардонно на полу. Начнется сущий кошмар, лекции о том, как важно хранить вещи в опрятном виде, что это – как минимум неуважение к самому себе. Ваня любитель разбросать эти чертовы носки после тяжелого дня, чтобы у Пешкова нервный тик начался наконец.

На почве таких разных взглядов ежедневно зарождаются новые и новые конфликты, даже если ничего не происходит, это дело времени, они найдут претензии друг к другу. Ваня готов выкинуть в окно Сережины проекты, Сережа готов сжечь все красивые Ванечкины натюрморты. Да только и друг без друга они никуда. Оказалось, в цвете Сережа полный профан, а Ваня чертежник никудышный. Вот у одного и получается грязь, а у второго здания «карточные домики». На этом они солидарны друг с другом, даже парочку часов тихо могут посидеть, пока друг за дружку проекты доделывают. Но после вновь поругаются из-за того, что Сережа по привычке графит Ванин стащит и забудет, куда дел. Хоть где-то эти два оболтуса за долгое время сошлись, так вытекает еще одна общая черта — оба ведут ночной образ жизни. Хоть высыпаются в равной степени, потому что Ваня на все сто десять процентов уверен: Пешков плевал на чужой комфорт. Смотрел бы второсортные сериалы с пиратской озвучкой на всю комнату, ибо днем он именно так и делает. Даже на просьбы тише сделать, человечности хоть немного проявить лишь язык задорно показывает. Вот же гнида.

Сколько раз Иван должен сказать спасибо своему сожителю, а сколько раз прописать в ебальник? Не так давно эти двое карниз прикрутить над окном собрались, потому что задрались с первыми лучами солнца в стенку носом вперяться. Тут у них тоже проблема едина. Спать невозможно, лучи прямиком веки сверлят, глаза болезненно слепят до слез. Сережа бы правда сам все сделал, поскольку карниз в кладовой отыскал, пластиковый, дешевый по всей видимости, но хоть какой-то. Да штор не нашел и крепить этот карниз заколебался пятый раз. Жаль, на самом деле. Ваня был бы рад, поймай тот эту пластмассу головой не пять раз, а заслуженные пятьдесят, будь та металлической, вообще цены бы не было, и Сереже, и перекладине. Однако ныне Ваня выебываться не стал, оттого что сам схалтурил — прикрутил криво. Еще и крючки к занавескам в разные стороны пришил, видно: технологию в школе прогуливал. В тот момент Пешков искренне пожалел, что доверил прочую работу тому, кто карман себе зашить уже второй месяц не может. Ведь вместо пары часов, провозились с крючками и карнизом весь день. Обкрошили всю стену сотней отверстий, продырявили обои, зато спали впервые спокойно, проспали правда все так же оба, да это мало волновало, раз уж: «На физ-ру первой парой ходят только лохи опущенные, понимаешь, Вань». Так Бессмертных и стал прогуливать физ-ру, этот оболтус явно плохо сказывается на нем, зато сам Ваня стал менее тревожным. Было на ком сорваться, было с кем поплакаться и было с кем обсудить шаражные будни. И получается, даже отчасти рад стал, что краски пришлось в шкафу теснить, что мольберт настрадавшийся к стене припечатать и что половина комнаты теперь не его. Безусловно, минусы тоже имеются, Пешков может закурить прямо в комнате, позабыв о том, что не один живет, а сбежать с последней пары и улечься на Ванину кровать вообще самое любимое. За что потом получает нагоняя. На подушке от пропахших дымом чужих волос потом запах стоит табачной горечи, въедливый и неприятный совсем. Что говорить о чистой ноте этой мерзости, когда Ваня даже сквозь литр духов может учуять - человек курящий. От сигарет совсем не тот запах, как от табачной парфюмерии, тем более от дешманских Сережиных отнюдь не теплый с легким ароматом землисто-пряного сена, он резкий, грубый с нотками сладости и пряности одновременно. Сереже определенно подходит этот запах. На Ване невероятно сильно сказывается этот противный аромат, почти головокружительно. Он язык собственный кусает, лишь бы не сорваться на тихие стоны, что опаляют грудь, жгутся обволакивая легкие, кажется, нарочно выжигают болезненные язвы. Убитые краской кудри на затылке сжимает до треска и болезненных ощущений, но Сереже явно нравится, иначе не гнулся бы, как самая настоящая шлюха. Такой Сергей Ване абсолютно точно и до наоборот, нравится. Когда не смеется надменно, замечая румянец на чужих щеках, и не строит из себя невесть что, покладистый и разнеженный. Припухшие алые губы болезненно ноют. Его тянут ближе, просят припасть к губам напротив в отрезвляющем поцелуе, но оба мажут. При чем один из специально. И на лице этом хитром ухмылка играет, даже в подобном положении, ее сцеловать поскорее хочется. Лишь бы не глядел столь надменно и властно из-под ресниц своими карими глазами. Зубы скрипят. У Сережи в уголках глаз слезы скопились, от чего в носу неприятно жжет, но не издает ни звука, выжидающе глядит в хитром прищуре. Вымораживает. С чужих губ по подбородку завораживающе стекает ниточка слюны, и это выглядит мерзко-сексуально. Руки деть некуда, хотя перед ним море возможностей, хочется всего и сразу, Сережа ощущается прохладной водой в знойную жару, необходим как воздух, блаженен как сданная сессия. С уст Бессмертных срываются лишь возбуждённые хрипы от вида Пешкова, что гнется кошкой перед ним. Хочется положить ладонь на его поясницу и прогнуть еще сильнее, до хруста позвонков. Сергей вероятно сейчас ни о чем не думает помимо вездесущих рук, под пеленой возбуждения их становится слишком много. На бедрах явно останутся следы от чужих ногтей в виде полумесяцев. Тело на руки Ванины незамедлительно реагирует мурашками от загривка до пят. В отличие от Бессмертных, Пешков стонет чисто, искренне и не стесняясь. Эта искренность в нем одна из лучших качеств в постели, если так подумать, Сережа само воплощение dirty talk порно. Шептать на ухо о всех своих сокровенных желаниях тот даже не стесняется, и русый уже все губы искусал, лишь бы только Сережу слышать не перебивая, у него голос тихий с хрипотцой даже, приятный. Колени под Ваней разъезжаются на простыни, когда нежные, размеренные движения сменяются более грубыми: быстрыми и резкими. Сережа любит грубо и любит, когда Бессмертных срывается, по крайней мере это прозрачно ясно по его поведению. Зубы на загривке — единственное, что приводит в чувства и не дает окончательно провалиться в омут.

В нос все так же бьет запах сигарет, Иван заведомо проебался, когда пустил жить с собой это кучерявое чудище. Глаза ошарашено бегают по не совсем белому потолку, точнее совсем не белому. Дыхание перевести отнюдь не получается, оно обжигает раздраженное горло, грудь судорожно вздымается. Тяжесть одеяла кажется десятитонной, оно неимоверно прижимает, душит, из-под него все что и остается, это резко выбраться, откинуть в стену. Растрёпанные по подушке кудри и гибкая спина соседа, что и делают мелькают лучшими картинами Третьяковской галереи перед глазами. Остаются выжжены на подкорке. Их хочется соскрести. Сейчас кажется весь Пешков ощущается вязким, затягивающим узлом внизу живота, давящим на голову желанием потрахаться, при чем не с кем-то там, а именно с ним. Расцеловать пухлые губы и оставить свои отметины на чужой шее, потому что только его губы столь мягки. Только он может быть кем-то столь сексуальным и одновременно ебучим шалопаем, с которого лишь посмеяться можно. Ваня слюну вязкую сглатывает, все так же отдышаться пытается пока в общую душевую плетётся через половину здания. Если раньше был смысл терпеть такое расстояние от основного корпуса, то сейчас хочется перебраться куда поближе, потому что прежнего покоя в комнате нет. Она стала совсем обычной, как и все остальные. Надежда на то, что душевая пустует, все еще живет. Иначе, Ваню разобьет на разложение до атомов. Сережа не единожды во снах ему являлся, но не столь откровенно. Они и в карты играли, и даже проекты делали во снах, но до ебли точно не доходило, больше, Ваня о подобном даже не думал. Дверь позади глухо хлопает, шум отдается эхом, как и рваный вздох. Никого нет, помимо капающей с кранов воды, но кроме того, она капает на мозги своим раздражающим стуком. Спасало еще то, что утро воскресное, большинство общажных либо нет в комнатах, либо спят, в восемь утра проснется только умалишённый. Вот и Сережа так считает, он лежит в теплой кровати и наслаждается негой сна. Не волнует его, кого он там во снах потревожил, а может и не во снах. Ему это не важно так, как третий сон подряд. Настолько сладко кажется он не спал с момента поступления, и все же конец года не такой страшный, каким его малюют. Помимо проекта, что он делает в паре с Бессмертных, уже как вторую неделю ничто не парит мозги. Правда Ваня иногда настаивает на своем и не дает делать правки, но и это ничего страшного, ведь тот делает большую часть работы. Сережа выступает моральной поддержкой, и у него получается. Вывести Ваню из себя получается, в этом он прям мастер, учитывая его знание о нетактильности парня. То на плече голову свою уложит, то руку на бедре сожмет так, что Ваня ноутбук единожды выронил, вскрикнув, так, будто его убивают здесь. Это забавит Сережу. Весь из себя такой недотрога, а потом выпьет рюмочку и плачется о том, что никто его не любит, и плевать на девочек с обеих отраслей. Ванечке они не сдались толком, в общем он к людям, что по внешности судят не особо приветлив. Конечно же перед тем как сбежать в душевую Ваня раскрыл шторы, чтобы жизнь Сереже медом не казалась. Солнце то давно уже взошло, и увернуться от него не получиться, только глаза открыть от ощущения жжения на веках, но и тут Сережа выступил полной мразью. Хотя это более чем очевидно: забраться под одеяло с головой. К сожалению, там из-за духоты долго не продержишься, да хотя бы несчастные пять минуточек сна, спасти хотелось. Но как не беги, от ответственности не сбежишь, по ноге прилетает звонкий шлепок. Место удара неимоверно жжется. Сережа даже подпрыгнул, глаза еле разлепив. Зато вот чужая зеленая пара глаз смотрит на него, вполне бодро, как на самого главного противника народа. Ваню он не сразу разглядел как что-то, что не серое пятно. От этого совсем не легче, и Пешков перебирает все свои проступки за последнюю... Ночь? Но на ум ничего не приходит, очевидно, он спал. Но вот Ваня ни слова не роняет, смотрит на заспанного и растерянного Сережу, будто дыру сейчас просверлит. У самого в голове мозговой штурм о том, как можно быть такой мразью в перемешку с уютной теплотой, кудри эти мило в разные стороны торчат, а глаза непонимающе по полу бегают. —Ты заебал меня пиздить. — возмущенно-обижено восклицает Сергей. — Вставай, кудрявый, у нас дежурство.— отстегивает русый и возвращается к своей кровати, ранее взъерошенной. С волос капает, за ворот серой футболки течет. Ване совсем неудобно с этой лезущей челкой становится, благо у Сережи всегда есть какая-нибудь заколка. Правда все пидорские, розовые, но и к этому не привыкать. Серёжа сам весь пидорский и тошнотворно розовый. Ах да, дежурство. Сережа совсем забыл. Или сказать точнее не знал, что вообще входит в список дежурных, ведь относительно недавно переехал из другого общежития. А там с дежурством по кухне беды, да и не по кухне — тоже. По правде говоря, для Вани это первое дежурство, ну как первое, далеко не первое, но идет он на него впервые. Ранее можно было отговориться незаконченными работами и «Я не буду домывать за вами посуду, свиньи, сам с пластиковой ем». Тогда Бессмертных не тревожили, но вот с появлением соседа теперь не отвертишься, их двое, и как минимум один должен пойти. Ваня один не пойдет, Сережа зарулит куда-нибудь за угол и смоется по тихой. По одиночке не вариант получается. И Ване уж очень сильно не хочется с Пешковым по хозяйству ладить, но еще больше не хочется драить плиту на общей кухоньке в одиночку. Потому, даже завязывать разговор, о том, что им можно и по одиночке пойти, не стал, ругань начнется, а ее с утра оба не хотели. Особенно только продравший глаза Сережа, что не вдупляет, зачем и почему его так рано, вместе с тем не очень нежно, разбудили. Карие блюдца бегают по Ваниной спине, сам Сережа тянется зевая сладко. Не дали ему сегодня отоспаться. Кухня пустует, абсолютно, не единой души помимо Пешкова и Бессмертных. В головы обоих закрадывается до слюнок соблазняющая мысль о том, что дежурства можно избежать. Да только плита вся в томатном соусе из-под чьих-то макарон и посуда, стухшая может подпалить контору. Сильно. Очень сильно. Надежды одна за другой увядают, как фикус на подоконнике из-за неблагоприятных условий и жажды. Поливать его никто не думал по всей видимости. Кроме Вани. Кажись только его это растение волновало, потому что Сережу, не то чтобы растение не волнует, его не волнует вообще ничего, потому как сидит он, развалившись на стуле пузом к верху. Даже не думает начать работать. Это Ваню раздражает, незаконно действовать по его тактике. Он планировал просидеть все дежурство, не коснувшись плиты из-за собственной брезгливости, ведь Сережу заставить работать проще? Так ведь? Так?.. Тот лишь улыбается одними уголками губ, смотрит из-под полуопущенных ресниц, как Ваня растение несчастное поливает, иссохшее все. И Ваня ощущается глотком чего-то свежего, как для этого цветка воды, ведь такого контраста Пешков еще не видел, ни один человек из его окружения не представляется столь всесторонним, такой сукой выебистой и хорошим мальчиком в комбинации. Сейчас Бессмертных выглядит самым настоящим падшим ангелом, спустившимся по Сережину душу грешную. Или Пешков романтизирует все попытки Бессмертных его прикончить, то локтем неожиданно ударит, то лейкой по башке дурной зарядит. И как бы их участь печальна не была, ее скрашивает лишь одно – это кухня, здесь должен, просто обязан быть чай, ну или кофе на худой конец. А кофе точно есть, потому что Ваня — это сплошная кофейная гуща с кислой горечью, постоянно литрами готов пить этот напиток несчастный. Всегда пачка растворимого на полке красуется, при чем не абы какого, а «Jacobs Monarch». Бессмертных плавиться от продолжительно-сладкого, освежающего послевкусия на нёбе. А яркая, яблочная, немного искристая кислотность контрастирует с пряностью. Он любит обволакивающее округлое ощущение во рту и натуральную сладость. Сережа, не готов узнавать, где Ваня деньги берет так тратиться на одно лишь кофе. Что кончится через пару дней из-за его чрезмерного употребления. Так же Сережа не готов узнавать то, почему ему каждый раз как в первый, память отшибает. Он вновь и вновь эту гадость заваривает стоя все у одной столешницы рядом с раковиной. Приговаривая о том, что в нем даже сахар не растворяется какого-то черта. Ваня лишь бровью ведет, отпивая свой кофе без сахара. Кудрявый плюется, постоянно морщиться от вкуса этой жижи болотной с нотками запаха желтых тропических фруктов, когда та на языке перекатывается. Кислотно-сладкий вкус, явно не в Серёжиной компетенции. Даже крупицы сахара на языке, что не растворились — не спасают. У него ком к горлу подступает, да желудок сжимается от одного лишь запаха. Похоже подобное отвращение Пешков в последний раз испытывал, только после дешевого пойла в баре. А после второго глотка уже нестерпимо хочется плюнуть, равным образом прижать это все литром воды. Напиток бесцеремонно сплевывается в раковину. Вместе с тем опрокинув туда и кружку за компанию, моментально залив это все дело водой, лишь бы запах не стоял. Дыхание учащенно сбивается из-за тошноты и желания проблеваться от этой гадости, перед глазами мутнеет. — Ванюш, я понимаю, шарага, не лучшее время, но такую бредятину пить, это под каким трипом быть нужно? —На хуй иди, ты только что проебал две ложки кофе, пидрила. На лице начинают желваки от раздражения играть, хочется на зло эту пачку кофе прямиком в глотку Сережину засыпать, чтобы не только небо, но и весь язык горечью обдало. Чтобы вкус этот шрамом остался, и никогда более не забывался, да кофе жалко, денег стоит в отличии от Сергея, бляди опущенной. Вот что-что, а Пешков точно постарается этот вкус запомнить на всю свою жизнь, чтобы более не натыкаться на одни и те же грабли. Однако за помутневшим взором подмечает, что Ваня всё-таки до одури красивый, ресницы его, что подрагивают из-за яростного прищура, и даже брови он хмурит красиво, губы в тонкую полоску сжимая. В общем-то Сережа готов воспевать о Ваничкиной красоте, но это отражается лишь в совершенно неожиданных и неподходящих «Ванюш, ты такой красивый, давай встречаться». Липнет как жвачка пожёванная. Поначалу Бессмертных пугался этого неимоверно, чуть ли не в коридор из комнаты вылетал, а после даже немного смирился со своей участью, брыкаться начал, для образа, порой подыграть мог в спектакле о Сережином разбитом сердце. Это забавно. Не забавно то, что Ваня вместо того чтобы слушать очередную бредовую историю Пешкова, на его губы засматривается, в голове картинки из сна, словно из полноценного фильма перебирает, и абсолютно точно понимает, что это был Сергей. Ни у кого на Ваниной памяти нет светлых кудряшек и пухлых обкусанных губ что он мог запомнить детально, а может мозг сам дорисовал раздраженные от терзаний ранки. Но как оказалось —нет, стоит немного вглядеться, и привычка Сережина всплывает, на это от части смотреть больно. Но представление о соблазнительных стонах, когда их кусает кто-то другой, заставляет член заинтересованно колыхнуться, и Бессмертных проклинает эти губы, сотворенные самыми злыми ведьмами: пухлые и отчасти воспаленные. Ваня терпеть эти кудри не может, что так некрасиво блестят от преломления солнечного света. Снова он неосознанно сравнивает Сережу с лучиком солнца. —Да ты заебал, я сейчас эту губку тебе в пасть суну, лишь бы лай твой не слушать! Ваня готов убивать, и абсолютно точно клянётся себе в сотый раз, что, не хочет расцеловать эти губы, и не хочет схватиться за чужие кудри, чтобы тот промычал прямо в поцелуй, клянётся, что ненавидит Пешкова каждой фиброй души, правда. Клянётся, но руки. Черт бы красивые Сережины руки побрал, они крепко сжимают подтянутые бедра, на столешнице Ивана усаживают ноги длинные подобные моделям раздвигая. По одному взгляду на руки можно понять многое о человеке, у Сережи они жилистые, большие, практически всегда в графите, который, кажется уже въелся в кожу намертво. Вместе с табачным дымом. На коже останутся красные следы, оба точно знают, и обоих это устраивает. По низу живота тянуть вновь начинает. Утром это ощущалось болезненно неприятно, но сейчас сладостно и даже уместно, потому как глаза карие, что властно сверху вниз— будто оценивающе—глядят. Заставляют все вверх дном перевернуться, такая простая махинация, а Ванечка уже плывет, не знает куда себя деть, лишь бы зеленые растерянные глаза не показывать. Пешков уверен в своей позиции как никогда, и отстаивать ее будет до последнего. Хватку на бедрах сжимая сильнее, так что кисти сводит, взглядом дыру прожигает. Только его совершенно не волнует странное Ванино поведение, и что у Вани член колом стоит да коленки мелко дрожат. Главное, что этот же Ванечка не выебывается как сука последняя, слушает, пусть и не очень внимательно. Бессмертных клянётся, но уже в том, что щеки его сгорят пеплом если Сережа, укажет на собственное спокойствие и покладистость. Одна рука наконец-то покидает бедро, на что Ваня собственный язык кусает, выдыхает с облегчением. Сережа только в шкафчике чем-то шелестит, кряхтит в исках, и наконец-то Ваня перед лицом своим красивым видит упаковку от губок для мытья посуды. —Тут, для тупых, специально для тебя, картинкой показали, что мыть правильно абразивной поверхностью. Пешков почти рычит, ведь тираду развел о том, какая сторона все же будет правильной, на что Ваня благополучно открыл спор опираясь на свой «жизненный опыт». Видел пару раз, как мама посуду моет мягкой стороной — уже считает себя гением, но даже не задумывался, что держать удобнее мягкую сторону, а признавать поражение, точно не в его стиле. Но Сережа не промах, ему, важно, отстоять свою позицию. Прямо как Ване. —Да ты заебал, дай спокойно плиту отдраить. Победа за Сережей. Бесспорно, Ваня не будет продолжать спор, не чувствуя уверенности в собственной позиции. Без возможности перебить и посмотреть на оппонента свысока. Его главная слабость в споре — это эмоции, держать их в отличии от Пешкова совсем не умеет, срывается на крик, кулаки чешет, ядом плюется. Сохранить голову холодной вне его сил. Сережа слишком хорошо это понимает, слишком хорошо знает Ваню с его дешевыми манипуляциями за столь короткий срок. —Сам к моей губке приебался. Звенящая тишина охватила пространство, в ней отчетливо слышно, как Ваня потянулся ногами к полу и спрыгнул со столешницы вырываясь из мертвой хватки, а Сережа вернулся к посуде. Вот и разошлись. Ваня обижен, Сережа виноват. Так всегда. Неловкость повисла тяжеленной гирей на чаше весов, где в соседней на ровне перекатывается осмиевый шар стыда за содеянное со стороны Сережи. Шаркается болезненно-острым ощущением, ошпаривает по спине колющим чувством скованности. Собственная никчемность за эмоции накрывает с головой, глаза — грузики, их тяжело поднять куда-то чуть выше посуды в раковине, мысли комкаются вырванными листочками из школьной тетрадки. Стыдно не одному Пешкову, у Бессмертных руки подрагивают, щетка по поверхности проезжается с большим трудом, да ноги не держат совсем, стыдно даже не за поражение в споре (хотя и за это тоже). Но мысли только руками Пешкова забиты, с перстнем на большом пальце красивым. Они на бедрах Ваниных смотрятся чересчур правильно, слишком красиво, чрезмерно возбуждающе. Ваня не до конца уверен, что Сережа особо продумывал собственные действия, когда вспылил, ведь задница теперь вся мокрая от капель воды на поверхности. Как ни странно, но Ваня больше с ним не разговаривал, даже дистанцию держал, не ясно от чего. Только Сережа был уверен, что виноват перед ним за ту ситуацию, переборщил и сказал, чего лишнего. Грызет себя оставшееся дежурство ходит, а после и вовсе пропадает на часа два, как позже оказалось: в курилку рядом с общежитием. Любимое Сережино место чтобы обдумать свои ошибки и погрустить в одиночестве. В одиночестве правда не всегда получается, то вахтерша какая-нибудь присоединиться, то еще кто заскочит, что странно, редко этим помещением пользуются. В основном в окно предпочитают курить, а кому крупно повезло – с балкона. Только Сережа лузер полный, мало того, в окно не покуришь, балкон разрушен, да и Ваня на последнюю попытку закурить в окно сказал, что выкинет все Сережины сигареты и электронки, потому что заебался этим дышать. Пешков хмыкает тихо своим мыслям, когда в очередной раз затягивается. Не долго Ванино счастье длилось, потому что два часа – не время, за него как следуешь не отдохнешь от этой язвы вездесущей. Особенно после четырех часов, проведенных тесно рядом вынужденные советоваться еще и по делам нелюбимым. Язык не поворачивается Сереже даже колкость сказать, потому что в голову что-то по всей видимости ударило, и Ваня думает, как тот ахуенно выдыхает дым от какой-то химозной электронки в потолок лежа на кровати позабыв все угрозы Бессмертных, ибо в курилке нашли пристанище какая-то выпившая компания. Взгляд путается в струйках дыма, и резко съезжает на кадык вздымающийся, за этот день Ваня слишком много раз проглатывает ком в горле, и каждый раз от взгляда на Пешкова. —Ванек, го фильмец посмотрим? В ответ лишь многозначное молчание, и глаза, что мигом убежали с чужой шеи, теперь гуляют по потолку. Ваня явно не собирается отвечать. — Ты задрал, честное слово, обиделся, так и скажи, а то только губы дуешь. Это стало спусковым крючком, Бессмертных на кровати уселся, так привычно брови нахмурил, глазами пол сверля пробормотал: «Да не обижаюсь я». Пальцами своими красивыми челку назад откинул модельно, а взгляд, в нем смущение плескается, лишь бы за берега не выплескалось. Руки тянутся нос почесать или «стряхнуть» что-то со скулы вечно, по Ване всегда и сразу все видно. Что бы то ни было, гнев, радость, смущение или обида, даже что сейчас он о чем-то усердно раздумывает отражается в нависающих над глазами бровях. Губы в тонкую нить поджимает. Ваня напрягся весь, в отличии от Сережи, что смотрит с, непониманием искренним в карих глазах, брови к переносице сводит, Ваня – смесь всего, чувств, эмоций и вкусов, от противного кофе, до приятной шоколадной горечи, сам он весь насыщенный как лимон пестрый. И сейчас Сережа не уверен, что может как-то помочь, губы то размыкает, попытавшись что-то из себя выжать, и тут же легонько поджимает, когда видит, что Ваня обдумывает все за и против. Но если четверо будут ждать одного, поезд уйдет, Пешков как всегда, ему не нужно сильных намеков чтобы начать действовать. На кровать к Ване валится с ноутбуком в руках, за собой парня утянув. Пальцы на вороте серой футболки тянут назад так заманчиво, что Бессмертных не может не упасть вслед за кудрявым. Все так же неуверенно, но уже почему-то спокойно. Все же Сережа до беспамятства светлый и до тошноты приторный. На экране мерцают световые эффекты, перестрелки и главное – громкая ломаная одноголосая озвучка. Она делает свою атмосферу, но еще больше ее делает Сережа, что не иронично заинтересован происходящим на экране. Второсортный, самый примитивный боевик, а он ей богу, ребенок которому впервые показали что-то кроме «спокойной ночи малыши», смотрит, будто не знает, что сейчас главный герой вырубится и нас перенесут на период с перевязкой или что-то около того. Сережа кажется наивным, простым, в этом вся его прелесть. Самый обычный парень, как все, боится ответственности, работе предпочтет отдохнуть, а после доделывать все в последний день. Погрустить под альбом Стрыкало, а потом как ни в чем ни бывало собирать вокруг себя компании людей, упиваясь эмоциями. Пешков тот самый псевдофилософ в три часа ночи после спиртного за безделицу. Но что-то говорит Ване на ухо, шепчет о том, что он не такой, не как те люди из стада стереотипно мыслящих селедок в банке. Что-то такое в нем цепляет, сам Сережа цепляет, и явно куда больше чем пресловутый фильмец. А также Сережа ахуенный актер, ведь уже и не помнит, когда остановился смотреть фильм. Ваня рядом слишком беспокоит, у него взгляд потерянный, губы постоянно лижет, взгляд переводит. Явно не фильм смотрит. И тогда проскальзывает мысль о том, что, а смысл фильма? Ни один, ни второй смотреть не собираются, а Сережа старался, искал, между прочим. Пять минут. —Ты же не смотришь, еблан. Как-то отвлеченно произносит кудрявый, переводя взгляд на Ваню, что заерзал сразу, как вора на краже поймали. А Сережа смотрит едва ли не печально, ноутбук аккуратно на тумбочку около отставляет, ответа ждет, хоть каких-то оправданий. — Сука, я не могу больше, давай подрочим друг другу и забудем? Русый с места подрывается, как ужаленный, руки на бедрах чужих укладывает, будто так и должно быть, сминает пальцами, от чего выдох прерывистый сдержать невозможно. Взгляд Ванин бешеный по лицу бегает, лазерами ощущается, прожигающий и точный, а вот язык собственный вовсе не ощущается никак, будто его и не было никогда. От взгляда этого жадного и пристального мурашки бегут, пазл сразу в голове складывается, и почему щеки красные у Вани с утра были, и почему пасть тогда свою заткнул, и конечно, почему избегал оставшийся день. На лице от этого улыбочка непроизвольная проскальзывает, а в глазах все так же волнение жуткое. Как тут не волноваться, сначала он нахуй шлет, потом игнорирует, ебалом своим недовольным светит чаще чем на дежурстве и прожитые месяцы вместе взятые, а сейчас дрочку предлагает. И Сережа думает, что, ему бы такую решительность действий, а не советоваться со всеми, с кем можно. —Хуй с ним, заебал. Губами к чужим моментально прислонившись, беспощадно и грубо сминает, поцелуи у Сережи как оказывается не нежные совсем как представлялось, а резкие и топорные. Ваня глаза прикрывает, лишь бы не наблюдать взгляда чужого изучающего, потому как поплывет с позором он один, Сережа даже круг спасательный не кинет, поскольку от движений настырных и топорных губы через короткий промежуток времени ныть начинают. Только потопит. Оба лбами сталкиваются, когда Ваня неуклюже пытается позу изменить, ногой за Сережину цепляется. Неопытность Ванина с ним плохую шутку сыграла, потому что это, грех не запомнить. Глаза карие будто усмехаются, в них смотреть не хочется совсем, чтобы в себе окончательно не разочароваться, но одновременно в них хочется утонуть. У Сережи они невероятно выразительные, кажется Ваня готов позорно кончить только от томного взгляда сверху и ощущения пальцев напористых на талии. Сережа подмечает, идеально-узкой для парня. Все что остается Ване, это ногами чужие бедра охватить болезненно сжимая, когда губы дорожкой с подбородка до шеи опускаются, их кажется слишком много, слишком хорошо от каждого прикосновения. Тело мелкая дрожь пробивает, когда Пешков языком по кадыку мажет, дыхание чужое тяжелое слушает, каждый хриплый стон улавливает. Оба не говорят ни слова сконцентрировавшись на друг друге, и это красноречивое молчание ощущается куда интимнее всяких разговоров. У Сережи руки умелые, иначе это никак не назовешь, под ними извиваться только и хочется, а может Ване застелило глаза возбуждение, и он чересчур чувствителен, но и похуй, главное, что хорошо. Остальное маловажно. Сережина рука в пшеничных волосах заставила вздрогнуть. Немного не в той позиции Ваня себя представлял, но и немного по-другому он представлял эту ситуацию, все пошло по пизде с самого начала, покатилось вниз, прямиком в бездну. Боль прошлась иголками по затылку и как-то совсем легонько отдалась стуком в висках, или это прилившее возбуждение, Ваня не разбирается, только болезненно стонет куда-то в чужое плечо. Зубами за кожу цепляется, чтобы неповадно было, а Сережа только выдыхает тихо, к мочке уха губами припадает, мычит так сладко, от чего в глазах зеленых мутнеть начинает. В помещении кажется неимоверно душно, жарко и тесно, не смотря на стены, что совсем не давят. Щёки, что горят адским пламенем Ваня тоже списывает на духоту, потому как никогда не признает собственное смущение. Ощущается все: чужое прерывистое дыхание и сердце, что бешено стучит птицей в клетке, будто прямо сейчас выпрыгнет. Это все ужасно сумбурно, неправильно и невероятно хорошо, так не должно быть, но уже есть. И где-то отголоски утекающего разума твердят о том, что после все измениться, и скорее всего будут долгие разговоры с обсуждениями, но сейчас Сережа так великолепно сжимает бедра и оттягивает резинку серых спортивок, что уже ничего и никого кроме Пешкова не хочется. Тяжелый раскаленный до предела воздух все так же пропитан ароматом персикового шампуня, крепкого кофе и табака. Ваня весь разнежен, податлив и возбужден, все это — что-то умопомрачительное. Сереже безусловно нравится. Нравятся ресницы подрагивающие, губы чужие припухшие, настолько, что рассудок мутнеет окончательно. Хочется верить в то, что это просто очередной сон, но чертов Пешков слишком реален, слишком по-настоящему смотрит искренне. Это конечная и отправная точка одновременно. Воздуха во всей комнате не хватает, Ваня пытается руками стянуть с Сережи назойливую черную футболку, отбросить ее куда-то на другой континент комнаты и забыть куда. Прямо как Сережа поступает с его графитом. Ване сносит крышу первым, потому что Пешков готов еще минут десять просто пялится на него, изучать взглядом и лапать где только можно и нельзя, а тот уже выть готов из-за болезненно стоящего члена. Дрожащими руками Бессмертных старается расстегнуть тугую пуговицу на чужих джинсах, мысленно ее проклиная. Кудрявый одними пальцами давит на Ванино возбуждение заставляя того проскулить, спрятаться за собственной ладонью. Ваня срывается на полустон, когда Пешков доводит его, мучительно-медленно стягивает спортивки, и Ваня клянется, что возьмет инициативу на себя. Но видимо в другой раз, потому что Сережа доводит до исступления, массирует налившуюся кровью багровую головку большим пальцем, ловит каждый Ванин стон, и находится чертовски близко, но не целует. Наслаждение от мучительных ласк ощущаются разрядами тока, бьющими по всем нервным окончаниям. Грудь обжигает горячее дыхание, а Ваня наконец-то одной рукой разбирается с пуговицей, Пешков даже не помогает. Вот же скотина. Ждет, когда за него все сделают, или просто хочет полюбоваться на то, как Ваня немощно старается не быть бесполезным. И честно, Сереже льстят Ванины стоны от руки, ведущей по горячей плоти, ахуенно проходятся мурашками по позвоночнику. Бессмертных приспускает джинсы, сразу с нижним бельем, оно ему не понадобится, он не собирается медлить в отличии от некоторых. Действует спешно, торопливо. Сережа усмехается, его забавят порой неуклюжие действия парня, но тут же давится собственным смешком и хрипло стонет. Ванина рука изящная, с тонкими пальцами, смотрится на члене, очень возбуждающе. Сам Ваня выглядит очень возбуждающе. Сережа руку с Ваниных глаз оттаскивает, завороженно глядит на то, как в уголках скопились слезинки, их хочется сцеловать, утереть, Ваня опережает. Вытирает их одним движением руки и уводит взгляд. Это заставляет лишний раз убедиться в том, что Ваня слишком красивый. Искреннее непонимание, почему именно Сережа, чем он заслужил подобную, лучшую, из всех исходов событий, участь, настигнет потом. А пока он нежно ласкает Ванин член, оставляет лёгкие поцелуи бабочки подрагивающими губами на чужой шее. Хочется быть ближе, еще и еще, но уже некуда, оба и так без единого остатка отдаются друг другу, забывая обо всем на свете. Сережа, сука такая, пользуется моментом, замедляет движения до невероятно медленных, от чего Ваня сдавленно скулит, смотрит томно, с вопросом. -Попроси. Коротко и ясно. Все-таки Пешков решает получить желаемое за эту дрочку, потому как второй может и не быть, а упускать такой шанс нельзя. И попросить Серёжу о чем-то таком, безрассудство чистой воды, удар под дых Ваничкиной гордости. Однако бьющее по костям возбуждение дает о себе знать, и Ваня уже не может. Ему настоебали эти Сережины игры, он даже готов принять его правила, лишь бы наконец-то получить желаемую разрядку. -Пожалуйста, коснись меня, я уже не могу правда. Сергей проговаривает лишь тихое «бля», и подстраивается под ритм чужой руки. Знал бы Ваня, как он сам уже не может, от его голоса, рук и мелко подрагивающих ресниц. Стоит Бессмертных поднять взгляд на лицо Сережино, от вида раскрасневшихся щек, и искусанных припухших губ, колени пробивает пронзительная дрожь, он позорно кончает. За ним и Сережа, впиваясь в губы, друга? Сожителя? Любовника? Они разберутся Позже. Капли спермы стекают по рукам, попадают на одежду, благо та – домашняя. Стирать ее конечно будет Сережа. Пешков первым приходит в себя, все никак отдышаться не может, в висках стучит, легкие горят, будто на открытом огне. Окидывает комнату беглым взглядом, футболки своей не находит, а по коже мурашки из-за холода бегут. Ваня самодовольно усмехается игриво подмигивая. -Поищи-поищи, как я свой графит.