моё дерево

в подъезде общежития, где жил арсений, никогда не было гробовой тишины. всегда находились люди, которым приспичило поболтать по телефону за сигаретой-другой, поскандалить тут тоже любили, да и за ночевать не грех, если соседи по комнате устроили тебе бунт за воровство еды или отлынивае от генеральной уборки. а сейчас там сидит некогда такой радостный и жизнелюбивый мальчишка, плачет в плечо другу, который в свою очередь успокаювающе гладит того по голове, закрывается пальцами в загривок и ласково говорит: — деревце, не плачь. ты знаешь, сколько ещё будет в жизни трудностей, озлобленных и завистливых людей, которые захотят тебя сломать? а ты у меня сильный. ты справишься. а если ты один не справишься, то мы. — блять, арс, он, — антону сложно говорить и дышать. в горле ком, нос заложен, — он просто разорвал и выбросил блокнот… там были записи и зарисовки отца, я… — студент прекрасно знал, сколько значил для мальчика блокнот, за который он чуть ли не дрался с любимой мамой, которая желала избавиться от всего, что могло напоминать о смерти мужа. её можно понять. не очень приятно каждый день просыпаться с мыслью о том, что твоего любимого человека нет в живых. — тебе нужно жить дальше. я знаю, что тебе больно, что ты чувствовал какую-то частичку его рядом, но… — не даёт закончить фразу попов, перебивает, чем обычно часто бесит антона, но не сейчас. мальчишка затихает, не желая пропустить мимо ушей даже хоть слово, — ты же понимаешь, что на самом деле дело не в блокноте. человек, даже после смерти, живёт. и далеко не в предметах, записях, рисунках, вещах и тому подобном. он живёт в воспоминаниях, мыслях, в сердцах людей, которым он дорог. он всегда рядом. и я тоже. шаст, конечно же тронутый до глубины души этой речью, благодарно кивает и посильнее жмется к арсению, обнимая так, что, кажется, ребра ломаются. «я знаю, моё дерево завтра может сломать школьник…»