посмотри: рана расцвела

Кто-то сидит на ней. Не дает перевернуться и давит на ноги своим весом. Нане, кажется, снился кошмар о Санзу, который оказался в ее квартире. Она открывает глаза, упираясь взглядом в одеяло с цветочным узором. На одеяле, блаженно прищурившись, дремлет трехцветная кошка. Нана пытается понять, где она находится. Ночной визит Санзу, к сожалению, не был сном – об этом свидетельствует саднящее горло. И она явно не в его логове – цветастое одеяло и мурлыкающая кошка с образом психопата плохо вяжутся. Хотя, возможно, Нана просто не разбирается в людях. Она садится на диване, почти механически чешет кошку между ушей, отчего та мурлычет только громче и потирается о ее пальцы. Помимо Санзу, во сне, который оказался не сном, был еще Ран. Нана продолжает осматривать комнату в попытках выяснить хотя бы какую-то информацию о хозяине. Она поворачивает голову, и внимание привлекает рамка с фотографией, украшенной (кто бы мог подумать) резными цветами. Нана придвигается, чтобы рассмотреть ее лучше. Улыбка на лице возникает непроизвольно. Нана понимает, что на фотографии Ран, в ту же секунду. Мальчишка в белой рубашке и слишком длинном для него галстуке выглядит до неприличия очаровательно. Риндо, улыбающийся во весь рот, похож на фасолину. Нана хихикает. Она тянется за телефоном, хочет сохранить их таких, а потом вспоминает, что мобильный остался в квартире. – Раньше они были милее, – Нана вскидывает голову. В дверном проеме стоит женщина. Нана видит схожесть с Хайтани в острых чертах лица и глазах, пурпурных георгинах, внимательно разглядывающих ее. – Здравствуйте, – она резко подскакивает на ноги и склоняется в поклоне; потревоженная кошка спрыгивает на ковер и семенит к хозяйке. У Наны жар расползается по щекам и шее. Когда Ран вернется, она обязана как следует врезать ему. – Я Нана Ямамото, – она снова кланяется и замечает свои грязные носки. Стыд сжирает ей внутренности. – Приятно познакомиться, Нана, – в голосе женщины не слышно враждебности, только легкое любопытство, – Цубаки Хайтани. Нана осторожно выпрямляется. Ран не называл имени бабушки, но перед ней сейчас, без сомнений, она. – Прошу прощения за беспокойство, – нервы натягиваются до предела. О знакомстве с родственниками Рана она боялась даже думать. Нана заправляет волосы за ухо, не зная, куда деть подрагивающие пальцы. Цубаки Хайтани смотрит прямо. Она одновременно Ран и Риндо. И одновременно она сама. – Как ты себя чувствуешь? Мой внук не был многословен, когда ворвался сюда. Нана хочет сказать «все нормально», но рот забит песком, страхом и кислыми сожалениями. Перед ней нож Санзу и обезумевший от злости Ран. Нана молчит. Ей кажется, что она больше никогда не сможет чувствовать себя «нормально». – Поговорим за чаем, – Цубаки склоняет голову набок. Ее взгляд смягчается, – ванная прямо по коридору. Нана на ходу скидывает пижаму и забирается под душ. Остервенело смывает с себя остатки прошедшей ночи и ядовитые прикосновения Санзу, царапая кожу ногтями. Она бы и вовсе содрала ее, сожгла, оставшись обнаженной. Лишь мышцы и кости. То, что она видит в запотевшем зеркале, приводит Нану в уныние: осунувшееся лицо и тени под глазами. На шее краснеет навязчивым напоминаем порез, извиваясь, тянется от уха до ключицы. Нана с отвращением думает, что у теперь у них с Санзу есть что-то общее. На стиральной машинке Цубаки оставляет полотенце и платье, буйство желтых цветов на черном. По крайней мере, Нане становится понятно, кто давал имена братьям. Рукава достают ей до самых пальцев, Нана приподнимает подол, чтобы случайно на него не наступить. Она осторожно ступает по коридору. Пол холодит голые ступни (носки пришлось выбросить). Нана рассматривает стены в надежде увидеть хотя бы еще одну фотографию, увидеть Рана, каким он был, но снова выхватывает одни цветы. Она возвращается в пустую гостиную, кладет вещи на диван и замирает. Ей сказали о том, где находится ванная, но не упомянули ни слова о кухне. Нана решает идти на запах блинчиков, заставивший ее желудок ожить. Цубаки стоит у плиты, кошка трется о хозяйские ноги. – Давайте я помогу, – Нане неловко. Она здесь даже не гостья (гостей обычно приглашают) – кто-то вроде досадного недоразумения, появившегося среди ночи. – Лучше садись завтракать, пока ничего не остыло. Едва Нана, пробормотав «как скажете», устраивается за столом, кошка тут же прыгает ей на колени. Подставляет голову, выпрашивает ласки и не перестает громко урчать. – Наглая девчонка, – женщина, фыркнув, садится напротив. Нана старается сосредоточиться на чае, а не на том, что чужие глаза снова принимаются ее изучать. – Вы близки с моим внуком? Нана проглатывает чай и, кажется, камень. – Мы пытаемся сблизиться, – ответ идиотский, но они с Раном до сих пор не говорили о том, кем приходятся друг другу. И, прежде чем этот разговор случится, Нана отработает на Ране пару приемов реслинга, которые видела по телевизору. – Они сложные дети, всегда такими были, – Цубаки плавным (и, кажется, фирменным) движением склоняет голову набок, – быстро привязываются. Однажды Риндо нашел в саду ящерицу и неделю носил с собой в школу, пока она не выползла из портфеля. Он сорвал урок, пытаясь поймать ее снова. Нане, по правде говоря, не льстит сравнение с ящерицей. – Я понимаю ее, – Нана улыбается, – я бы тоже вряд ли выдержала провести с Риндо целую неделю. Цубаки издает легкий смешок. Камень, плавающий у Наны в желудке, исчезает. Они разговаривают о ее работе. Обычно люди спрашивают Нану о том, где она работает, потому что этот вопрос в списке «топ скучных вопросов, которые нужно задать собеседнику, чтобы не показаться невежливым уебком» стоит сразу после того, который про место учебы, но Цубаки действительно интересно. Она слушает про обязательную вакцинацию котят и открывающийся в Сибуе приют. Женщина кладет в чай ложку розового джема, а затем включает радио. Нана двумя пальцами берет воздушный блинчик. Bee Gees Нана узнает сразу. Солнечные зайчики лениво ползут по столу и по очереди прыгают к ней в кружку. Чай пахнет жасмином и медом, а теперь будет пахнуть еще и солнцем. – Мы с мужем были на их концерте, – Цубаки улыбается уголком губ. – Правда? Расскажите, пожалуйста. – Нам было по шестнадцать и мы сбежали из дома, – Нане кажется, что она бежит рядом с ними, едет в одном вагоне поезда, не успев сменить школьную форму на джинсы и футболку, переговаривается смешливым полушепотом, комкая в руках билеты. Цубаки продолжает говорить, воспоминания обретают форму и цвет. Появление Рана Нана чувствует на уровне подсознания. Bee Gees спрашивают, словно обращаясь к ней, как глубока ее любовь. Она уверена: вопрос с подвохом. В случае с Раном ей хватит – Нана не умеет плавать, но отлично умеет тонуть. Ран входит на кухню уставший, с небрежно завязанным черной лентой хвостом. Он разглядывает ее, словно они впервые встречаются здесь, на теплой кухне, за чаем и блинчиками с джемом, а не в сырой подворотне. Ран отчаянно пожирает Нану глазами, а затем зацепляет порез. Она тянется, чтобы прикрыть его, но в последний момент одергивает себя. – Здравствуйте, бабушка, – Ран само почтение – склоненная голова и почти скрытое за фиалками облегчение в глазах. – Где твой брат? – Цубаки приподнимает бровь. – Надувшись, сидит в машине? Нана ерзает, ощущая себя ребенком, заглянувшим в щель соседской двери. За ней взрослые выясняют отношения, а она таращится, открыв рот, и не понимает большей части слов. – Передавал Вам привет. – Этот мальчишка, – Цубаки вздыхает, поджимает губы. Нана хочет отскочить от двери, пока она не распахнулась и не ударила ее в лоб. – Спасибо за гостеприимство, – она аккуратно опускает кошку на пол и встает сама, кланяется, снова скованная дурацкой неловкостью. – Блинчики очень вкусные. – Надень мои тапочки, они стоят у двери, – женщина кивает в сторону прихожей. Нана надеется, что ничего не перепутает и не оставит хозяйку дома без обуви. Кошка увязывается следом. Кажется, тоже испытывает беспокойство по этому поводу и хочет за ней проследить. – Пока-пока, милашка, – Нана пальцами проводит между кошачьих ушей и снова сожалеет об оставленном телефоне – серьезная рыжая морда так просится быть сфотографированной. Дома в этом районе выглядят как игрушечные. Нана сжимает в руках ком из одежды, топчась на пороге и разглядывая аккуратно подстриженные лужайки. Ей с трудом удается представить, что они с Раном могли бы здесь жить. Он бы уезжал каждое утро на работу, она – оставалась дома и следила за детьми. По выходным к ним в гости заходил бы Риндо с женой на традиционный семейный ужин. Они, поглощая стейк и салат, обсуждали бы успехи детей и глупость начальства. Нана не сдерживает смешка. Она, на самом деле, никудышная хозяйка, и стейк ее приготовления Риндо не согласился бы есть и под страхом смерти, а Хайтани представляют головную боль даже для собственной банды, что говорить про офисных клерков. – Платье немного жмет в плечах, – Ран подкрадывается к ней бесшумно и осторожно касается талии, делясь с Наной знакомым теплом, – успела вырасти за ночь? – Увеличила размер груди с нуля с половиной до нуля и семи, – она улыбается, позволяет себе расслабиться. – Вот как? – руки скользят выше. – Надо проверить. – Хочешь шокировать этот миловидный район своими грязными поползновениями? – Нана изображает неподдельную обеспокоенность, хотя единственное, чего ей хочется, чтобы Ран поцеловал ее. – Тогда придется шокировать Риндо, – вместо поцелуя Ран переплетает их пальцы и идет вперед, мимо кустов роз и садовых фонариков. Они оставляют позади семейные тайны в переплетении живых-мертвых цветов. У соседнего дома их ждет машина, выглядящая куда потрепаннее «Хонды»: одна фара разбита, а номер заляпан грязью. Риндо под болтовню радио курит, стряхивая пепел прямо на асфальт. – Я уж думал, ты выпрашивал у ведьмы благословение, – он ухмыляется и подмигивает Нане. К знакомому теплу Рана добавляется искрящаяся и шипящая радость Риндо. Нана неумело подмигивает в ответ. – Выглядишь херово, старушка-сан. – У меня этому хотя бы есть оправдание. А у тебя? – Переживал из-за того, что ему, возможно, не с кем будет собачиться, поэтому не спал всю ночь, – Ран, продолжая держать ее за руку, садится сзади. Риндо показывает ему средний палец.