Park Inc.

***

День не задался с самого утра. Чонгук как раз должен был дозавести последние коробки в квартиру Чимина, но компания-перевозчик ошиблась в документации и сказала, что сможет все сделать только завтра, пообещав солидную скидку. Чонгук уперся и решил, что раз сегодня, значит сегодня, поэтому утрамбовал все в одну коробку и кое-как дотащил ее сам на автобусе, попутно проклиная все на свете. Потом, уже подходя к подъезду под легкий осенний дождик, даже по-своему приятный, если бы не тяжеленная ноша, вспомнил, что коробочка с обручальным кольцом лежит на самом верху и что Чимин может ее увидеть раньше времени, поэтому пришлось оттопыривать заклеенный скотчем бочок, выуживать оттуда коробочку, благо она лежала в месте расковыривания. Хоть тут повезло. Далее она перекочевала в рюкзак, но там тоже было как-то неспокойно. Поэтому Чонгук, о величайший гений своего поколения, переложил ее в карман брюк. Но там она выпирала совсем уж подозрительно, поэтому Чонгук волевым решением, отягощенным нервозной атмосферой в доме из-за течного Джэхва, который, хотя и взял со всех слово не пускать его к Донсоку, жалостливо просил его к себе позвать, Чонгук тихонечко сходил с ума, и вот на фоне вот этого всего и еще переезда, Чонгук решил, что лучше переложит кольцо в карман брюк, а коробочку выбросит в специальную мусорку для бумаг, стоящую рядом с почтовыми ящиками. И он даже справился с этим непростым заданием, даже прикрыл коробочку рекламными брошюрами, но потом, дойдя до лифта, смачно матюгнулся — на них висела табличка «технические работы». В голове мелькнула мысль оставить коробку на первом этаже, а потом ее забрать, но папа не рожал слабаков, поэтому, поднатужившись, Чонгук взял коробку и отправился пешком, решив, что это у него просто внеплановая качалка, и в пятницу можно будет не ходить в спортзал. Отличный же план? Надежный, как швейцарские часы. На уровне 6-го этажа Чонгук переосмыслил все, что знал, а на 9-м, когда до победного 12-го оставалось всего ничего, с благодарностью услышал входящий звонок, уронил к ногам коробку и нажал «ответить»: — Только не говори, что ты сейчас ко мне поднимаешься пешком? Чонгук, пытавшийся отдышаться, прерывисто просипел: — Не буду? Чимин тихонечко застонал в трубку: — Подожди меня, как поднимешься. Я тоже иду. Чонгук сказал «окей» и понял, что позориться при Чимине ему не хочется, поэтому лучше быстро донести коробку, чтобы тот не видел, насколько Чонгук устал, упорствуя в своем не самом умном решении. В целом, Чонгук бы даже похвалил себя за прыть и сообразительность, если бы только он не дернулся на 11-м этаже, услышав, как его окликает Чимин. Чонгук успел подумать, что какой же Чимин шустрый, для беременного-то, ну или что он сам слишком медленный, а потом почувствовал, как что-то дергает его за брючину, стал поворачиваться, услышал треск ткани и легкий, прыгающий звон: карман зацепился за поручни, карман порвался и не выполнил свою стратегическую миссию по сохранению кольца. Звук падения металла по ступеням прекратился, и Чонгуку очень не хотелось открывать глаза, которые он в отчаянии зажмурил. Если бы кольцо упало на несколько этажей ниже, в пролет, то это было бы лучше, ведь да? Когда Чонгук все же разлепил глаза, то увидел перед собой идеального, не запыхавшегося, а просто восхитительного Чимина, который стоял, нехарактерно уперев руки в боки: — Чон, ебать-колотить, Чонгук! Чонгук развернулся, все еще держа коробку перед собой, и сделал самые виновато-красивые глаза, которые умел: — Да-а-а? Чимин вытянул руку, с зажатым между первым и вторым пальцами кольцом: — Это моё? Чонгук, пытаясь скрыть улыбку, прикусил губу и выдавил, сдерживая нервный смех: — Ага. Чимин посмотрел на Чонгука, потом на кольцо, потом опять на Чонгука, а потом медленно-медленно, красиво оттопыривая палец, надел кольцо на безымянный палец и, так и стоя перед Чонгуком на лестничном пролете, со вздохом сказал: — Я согласен. Чонгук зачарованно хихикнул и собрался поставить коробку, чтобы поцеловать, затискать, закружить своего будущего мужа, но был остановлен строгой вытянутой ладошкой: — Нетушки, хватит с меня казусов. Сначала занеси вещи, потом повторишь все на одном колене. Чонгук подумал о том, что еще мог бы сделать на одном колене, даже немножко покраснел, хотя, может, это оттого, что у него уже руки отваливались от держания коробки. Чимин хлопнул его по спине, видимо, уловив его настроение. А потом еще разок — но уже по заднице. Значит, они на одной странице. Чонгук улыбнулся шире и прибавил шагу. Он готов был вставать перед Чимином на одно колено столько, сколько нужно.

***

Чонгук плюхается на новый мини-диванчик, установленный в их рабочем кабинете. Идея его купить просто появилась в воздухе, никто уже не помнит, как и почему, но Чонгук помнит, как они сладко спорили, какого цвета выбрать покрытие — в светлых тонах, чтобы сочеталось с окном, занавесками и расширяло комнату, или в темных, чтобы гармонировало с мебелью Чимина и офисным стилем. Чонгук ничего не хочет сказать, но задница его опускается на определенно светлую обивку. Чимин что-то печатает за компьютером — Чонгук обожает слышать этот мерный звук пальцев по клавишам, восхищается скоростью Чимина и тому, как он ровно держит темп. Мысли Чонгука грозятся уйти в территорию чего-то не совсем рабочего, но потом он замечает, как Чимин замедляется, как явно что-то стирает, набирает снова и тяжело вздыхает. Чонгук хлопает по месту рядом с собой. Чимин вздыхает еще раз, а потом выходит из-за стола и изящно присаживается на диванчик, приваливаясь к Чонгуку. — Но только двадцать минут. Чонгук поглаживает Чимина по плечу, откладывает планшет на маленький столик сбоку и тянется за подушечкой, которая лежит на нижней полочке столика, укладывая ее на колени. — Обещаю. Чимин кладет руку на живот, головой поудобнее устраивается на подушке, а Чонгук засекает время по настенным часам. Он действительно разбудит Чимина через 20 минут, после нужной фазы сна, не будет пытаться уговорить его поспать подольше или решать за него, что «ты просто так сладко выглядел, когда спал, и я решил тебя не будить». У него даже поползновения не возникает так подставить Чимина, который трепетно относится к расписанию и, вот да, к даваемым обещаниями. Чонгук плавно перебирает прядки на голове своего любимого человека, слушает, как тот мерно дышит, успокаиваясь и проваливаясь в легкий сон, все еще держа одну ладонь на животе, а вторую под подушкой. У Чонгука щемит сердце, и он не совсем понимает, чем заслужил такое счастье. Ему хочется наклониться и хотя бы чмокнуть Чимина в макушку, но тогда он может его потревожить, поэтому он просто аккуратно касается его лба пальцами, отодвигая прядки и, достав завалившийся между бедром и краем дивана телефон, открывает рабочую почту, пытаясь одним пальцем тыкать в нужные пункты меню и не прекращая перебирать волосы Чимина. Как жалко, что 20 минут пролетят так быстро.

***

Чонгук держит в руках половинки попы Чимина, слегка массируя и разводя их в стороны. Чонгук входит медленно, почти сонно. Чимин стоит коленями на жестковатом гостиничном ворсе, лицом лежит на постели, положив сложенные руки вокруг головы и просто принимая мужа в себя, максимально отдаваясь на его волю. Им сложно найти время на полноценный отдых вдвоем, но тут совпали все звезды, освободились оба папы — Чимина и Чонгука, — они осторожно нащупывали общие темы и уважительно общались ровно до того момента, как не узнали, что оба обожают гонки. Причем узнали это случайно, потому что ни один из них не подозревал в таком хобби второго омегу. Теперь же они постоянно переписываются, обсуждают любимых гонщиков и вызывают постоянные вздохи от супругов, которые втайне рады видеть своих мужей такими увлеченными и общительными. Чонгук давно ждал возможности побыть с Чимином наедине, как с мужем, как с любовником. У них была личная жизнь, но не так часто, как хотелось бы, на фоне общей измотанности и того, что несмотря на появление маленького чуда, рабочих обязанностей никто не отменял. Чимин удивил Чонгука тем, что забронировал им номер в той же гостинице в горах, в которых у них был тот самый раз, причем смог добыть даже тот самый номер. Чонгук смутно догадывался, почему Чимин хотел повторения той странной ночи, почему ему важно было переписать воспоминания, наполнить их чем-то другим, своим, не вынужденным, а добровольно-желанным, нормальным, безопасным. Чонгук любуется открывающимся перед ним зрелищем — он не может остановиться на чем-то одном. Ему нравится, как движутся лопатки, когда он продвигает Чимина на пару сантиметров вперед, а потом плавно сдвигает его назад, на себя, крепко фиксируя бедра руками. Ему нравится, как член движется внутри, как это выглядит, если оттянуть сразу две половинки и просто смотреть. Ему нравится, как Чимин приоткрывает губы, но дышит все равно плавно, медленно. Ему нравится, как напрягаются его собственные руки, какими крепкими и жадными они кажутся, когда мягко мнут бледные половинки попы, изредка поглаживая промежность нежным пальцем, а потом поднимаясь выше, до поясницы, давя на нее, массируя, вырывая из Чимина тихий, тягучий стон. У Чонгука на руке появились две первые небольшие татуировки. Он знает, что сделает их больше, что они дополняют картину перед ним. Он на секунду представляет, как будет брать Чимина в такой же позе, но руки будут украшены рукавами из татуировок. Как будет контрастировать переливающаяся чернота и всполохи краски с белой, нежной кожей его супруга. Чонгук смотрит, как при движении шевелится небольшая цветная татуировка — восходящий пушистый шарик солнца над линией моря. И какой безусловной и важной выглядит простая дата под ней — день рождения Тэуна. Чонгук понимает, что сейчас не самое подходящее время, чтобы вспоминать сына, но он настолько сроднился с моментом, когда впервые увидел Чимина, держащего на руках Тэуна. Чимин тогда робко поднял глаза, уставший, но все такой же красивый, наверное, в тысячу раз красивее, чем прежде, и потом перевел взгляд на сына, поправляя простынку, которой тот был спеленован, и прошептал: — Наш беточка. Чонгук не может оторвать взгляд от самого трогательного кулечка на свете, поэтому не сразу понимает, что в ласковом обращении Чимин спрятал ключик, вопрос с надеждой, протянул руку, в надежде, что ее возьмут. Чонгук даже готов задохнуться на секундочку, что как Чимин мог хотя бы на миллитысячную секунды подумать, что Чонгук. Что, испугается? Не будет рад? Разочаруется? Не примет ребенка на все 100 процентов, а только на 99? Но потом Чонгук понимает, что это та часть Чимина, которую он не может контролировать. Которая была вложена в него долгими годами наблюдения за другими родителями, за одноклассниками. И это не про Чонгука и его веру в него, это про Чимина и то, что он, возможно, не идеален? Чонгука топит любовь, нежность и желание каждый день, каждую минуту показывать и доказывать, и с него не убудет, что он самый счастливый отец беты на свете. — Самый лучший беточка из всех, что я видел. Чонгук смотрит на Чимина мокрыми глазами с настолько беспощадной благодарностью и любовью, что Чимин, его измотанный Чимин, у которого задержали кесарево из-за незапланированных родов другого омеги, его Чимин с непривычными синяками под глазами и волосами с грязными корнями, он как раз хотел принять душ, но не успел — что он, глядя на Чонгука, краснеет, смущается и улыбается такой глупой и счастливой улыбкой, что Чонгуку удивительно, почему он не видел ее раньше. И он обещает себе здесь и сейчас, что будет из кожи вон лезть, но заставлять Чимина улыбаться вот так чаще. Малютка начинает хныкать, Чонгук оглядывается и подает Чимину приготовленную медбратом смесь, чтобы тот мог протянуть бутылочку их сыну. Чонгук думает «их сыну» и ощущает, как по телу проходит табун мурашек. Он до этого и думал об этом, и понимал, и готовился, но ничто не сравнится с безусловной, все еще невероятной реальностью, где Чимин с мягкой улыбкой смотрит, как красная сморщенная мордочка наконец-то нащупала соску и тихонечко ее сосет. Чонгук уже любит этого ребенка так, что все рассказы других людей о том, что это можно понять, только когда сам через это пройдешь, меркнут. Они все не договаривали. Клуб лгунишек. Чонгук готов хоть сейчас отдать за малыша жизнь, хотя от него это не требуется, а требуется позвать медбрата, потому что Чимин хотел узнать расписание кормления и еще позвать папу, чтобы тот посмотрел на внука и помог с мелкими организационными делами. Чонгук срывается выполнять обещание, но потом возвращается на мгновение, целует удивленного от его метаний Чимина в приоткрытые губы — целует со страстью, но невинно, как будто впервые признаваясь в любви, может, так и есть, он еще никогда его так не любил — и убегает искать медбрата и свекра. Чонгук смотрит на черные цифры под рисунком восходящего солнца и от переполняющих эмоций осторожно наклоняется вперед, целует Чимина в шею, в позвонки, гладит руками грудь, живот, возвращается пальцами к уху, отводя оттуда свесившиеся прядки, и, продолжая плавно входить в Чимина, шепчет ему, что любит, любит, любит.

***

Папа Чимина отводит Чонгука в сторонку, протягивает ему бумажку и заговорчески говорит: — Забери здесь кое-что. Скажи им, что от меня. Тебе понравится. И с наступающим. Чонгук не совсем понимает такую секретность и таинственность, но подыгрывает, соглашается и заранее благодарит. Место, указанное на бумажке, находится в центре. Он как раз успеет туда заскочить по пути к Чимину — они разделяют обязанности, чтобы успеть больше, и Чонгук теперь меньше ассистент и больше его правая рука, наравне с господином Каном, который, видимо, левая рука? Чонгук прыскает от своих мыслей и убирает бумажку в карман. Чимин завтра уезжает в короткую командировку в Японию, Чонгук останется за него. Вчера у них случилась первая серьезная ссора, которая не утихала от правильно сказанных слов или желания услышать второго человека. Чимин настаивал на том, чтобы Чонгук работал, как прежде, а Чонгук хотел взять выходные, чтобы провести время с Тэуном. Они до этого разработали сложную систему с нянечками, с детской комнатой, которую редекорировали рядом с их кабинетом, с работой из дома. И Чонгук бы и рад был не подвести Чимина и проконтролировать важный для них обоих проект, связанный с обучением омег на врачей для дальнейшего распределения по ключевым городам, но и резко менять расписание и ритуалы кормления и общения с Тэуном он был не готов. Чонгук хочет донести до Чимина, что и работая из дома, он сможет все проконтролировать, когда тот в отчаянии бормочет: — Думаешь, я не знаю, что я ужасный отец? И Чонгук осекается, он думает, что ослышался. Он в жизни такого не думал о Чимине, который в его глазах идеал, недостижимый чертов идеал того, каким должен быть отец — любящий и строгий, заботливый, внимательный, но не замыкающийся только на ребенке. Чонгук не понимает, как Чимину удается балансировать и соблюдать идеальные пропорции отцовства и работы. Оказывается, Чонгук вообще многого не понимает: — Ты совсем больной? Чонгук морщится от собственных резких слов, но это его первая мысль, поэтому он подходит, берет Чимина, который отказывается смотреть ему в глаза, обеими руками за щеки и поворачивает на себя: — Ты самый лучший папа из всех, кого я знаю! — Чимин сжимает челюсти в ответ, Чонгук видит, что он настолько не согласен, что это причиняет ему боль, как будто Чонгук насмехается над ним. Чонгук продолжает, он должен донести это до своего глупого, глупого мужа. — И это даже на фоне моего замечательного и идеального папы, да прости меня, па, за такие слова. Чимин в его руках морщится, зажмуривается и закусывает губу, пытаясь покачать головой. Чонгук не знает, как до него достучаться. Он видит то, чего не должно быть — сомневающегося в себе Чимина, который, оказывается, все эти месяцы тихонько, пропущенный час с Тэуном за пропущенным часом, бичевал себя, обвинял и не прощал себя. Чонгук проводит большими пальцами по скатившимся из чиминовых глаз слезам и продолжает, с серьезной срочностью, вкладывая в тон все то отчаяние и веру, что сейчас чувствует: — Посмотри на меня, я когда-нибудь тебе врал? — Чимин, все еще жмурясь и плача, тихонько отрицательно качает в ответ. Чонгука просто убивает, что его сильный, волшебный, волевой Чимин буквально едва держится в его руках. — Вот я и сейчас не вру. Я бы не стал так рисковать Туэном, ты понимаешь? Чимин медленно кивает, нехотя открывая глаза и смотря на Чонгука. Ресницы у него слиплись от слез, а глаза выглядят яркими и такими бесконечно грустными. Чонгук думает — как же он так проебался. — Мы даем Тэуну все, что ему нужно. Даже не смей сомневаться. Он счастливый, любимый, довольный ребенок. Чимин слегка ведет плечом. Он тоже так считает. Просто, и Чонгук это видит по всей его позе, он считает, что все это больше вопреки его поведению. Что это вопреки тому, каким папой является Чимин. Что он какой-то не такой. — Смотри, смотри на меня! — Чонгук произносит это с таким надрывом и мольбой, что Чимин не может ему отказать. — В ту секунду, как я увижу, что мы не справляемся, как родители, я приду к тебе посреди совещания, возьму тебя за красивую задницу и приведу домой. Чимин нехотя улыбается, ему не совсем смешно, но он больше понимает, что Чонгук говорит абсолютно серьезно. Чимин уже неоднократно убеждался, что во всем, что касается их сына, Чонгук превращается почти в одержимого родителя, готового на все ради счастья ребенка. — А когда я в последний раз хватал тебя за задницу на совещании? И судя по тому, что Чимин открывает рот, чтобы подъебнуть Чонгука тем, что вообще-то буквально два дня назад, правда, там было просто хватание, когда никто не видел, но на совещании и за задницу, по вот этому озорному огоньку в его глазах Чонгук понимает, что буря миновала. Что Чимин уже с ним, а не где-то в параллельной вселенной, где он считает себя самым недостойным папой на планете. Чонгук поднимает палец, давая наконец Чимину свободу движений, и говорит: — Не-а, это не в счет, — а потом, пока Чимин опять не закрылся и не ушел в себя, берет его за плечи и говорит тихо-тихо, спешно-спешно: — Пак Чимин. Ты самый. Лучший. Папа. На свете. И нашему Тэуну с тобой очень повезло. Где-то на середине его слов Чимина начинает плавно колотить и к концу фразы он плачет так горько, что Чонгук вжимает его в себя и дает ему намочить свою рубашку, засопливить так, что пришлось бы переодеваться. Он гладит его по спине и волосам. Он ненавидит себя за то, что не заметил разворачивающейся перед глазами катастрофы. Какой из него муж? Но об этом он подумает чуть позже, а пока он гладит родные подрагивающие плечи и потом тихонечко говорит: — Давай я буду приезжать на все основные встречи, а Тэуна временно привезем к твоему папе? Оттуда до работы 10 минут. Чимин согласно хлюпает ему в грудь, и Чонгуку больно от того, что он вообще довел до такой точки. Чимин прижимается к нему сильнее, обхватывает за спину и просто дышит, дышит, плавно поднимая лицо и кладя подбородок ему на плечо. — Я думал, будет легче. Я думал, что готов. Чимин звучит уставше. Чонгук вздыхает тяжело, гладит мужа по плечам и отвечает: — Я тоже. Я тоже. Он понимает, что тут не надо притворяться сильнее, смелее, чем он есть. Лучше они будут уставшими и слабыми, но вместе. Не надевая маски того, что все хорошо и идеально. Если смотреть широко, то все действительно хорошо и идеально. Но в моменте, когда ты не можешь себя простить за то, что надо сделать, за то, насколько на это нет сил, ни физических, ни моральных, тут можно половинкой себя привалиться к половинке супруга. И вместе дойти до точки сохранения, когда все будет понятнее и проще. Чонгук держится за Чимина, а Чимин держится за Чонгука, и они не хотят друг друга отпускать, но потом звонит телефон, и они возвращаются в реальность. Сильнее, чем прежде. Честнее и отчаяннее, чем час назад. Чонгук верит, что они справятся. Не на силе оптимизма, но на общей силе любви друг к другу и Тэуну. Чонгук верит и знает, что этого должно хватить. Когда он добирается до указанного на бумажке магазинчика, то видит, что это Magic shop, и окей, почему бы и нет. Внутри его встречают сразу три омеги, и Чонгук слегка смущается от повышенного внимания — добродушного, не пошлого, скорее похожего на заботу дальних родственников к любимке в семье. А потом ему протягивают маленький флакон. Он изящный, прямоугольный, с витиеватой, но практичной крышечкой. Все смотрят на Чонгука с ожиданием и бесконечным любопытством. Он с легким опасением, но и интересом, открывает флакон и делает вдох. Охуеть. Охуеть, охуеть, охуеть. Чонгук почти произносит это слово вслух, но вместо этого снова подносит к носу флакон и дышит, принюхивается, убеждается, что ему не показалось. Это же запах Чимина! Но как? — Но как? Судя по довольному виду омег, они рады произведенному эффекту. Чонгук не может нанюхаться. Он стоит, слушает их ответ и все время подносит флакон к лицу, а потом наносит аккуратно несколько капель на запястья и продолжает слушать. Оказывается, они специализируются на создании индивидуальных ароматов. И когда к ним обратился папа Чимина, они были счастливы попробовать выполнить его хитрое задание — воссоздать запах сына, чтобы его муж в моменты, когда будет по нему скучать, всегда мог нанести на себя капельку его аромата. Чонгук зачарованно разглядывает флакон, как настоящее чудо света, а потом, пытаясь поучаствовать в беседе и показать, что он не совсем профан и вообще-то уже битый год пытается решить эту загадку, аккуратно спрашивает: — А это… ландыши? Омеги вежливо отрицательно качают головами. Оказывается, там есть немного черемухи, ветивера и… Чонгук даже не знает части названий слов растений. Он не понимает, как они все сочетаются, да это и не важно. Главное, что у него теперь есть такое сокровище. Он искренне, с восторгом в глазах благодарит зардевшихся и довольных омег и, выйдя из магазина, первым делом звонит папе Чимина. Из него почему-то вырываются кажущиеся ему пафосными слова, которые уместнее было бы произносить на юбилее или дне рождении, но ему важно это сказать: — Спасибо. Спасибо за это. И спасибо за вашего сына. Чонгук не лукавит душой. Он любит Чимина так, что больше, казалось бы невозможно. Но он убеждается в том, что ошибается, каждый божий день. Чонгук благодарен вселенной — хитрой, мудрой и вообще-то равнодушной за то, что два года назад ему на плечо легла уверенная рука, а потом красивый и чарующий голос произнес: — А ты… со мной.