Park Inc.

Японская делегация снова одобрительно перешептывается, а Чонгук, который чувствует, что у него щеки сейчас начнут просто полыхать, выпрямившись, с удивлением видит, как господин Окава ему подмигивает. Подмигивает! Как какой-нибудь клевый родственник, которого ты видишь раз в год и который тебе контрабандой приносит попробовать сигары и виски, но только ш-ш-ш, не говори родителям. Чонгук откровенно не вдупляет, что происходит, но потом переводит взгляд на господина Пака — тот выглядит настолько его Чимином, настолько родным и понятным, не закрытым на все пуговицы спокойным начальником, а скорее возлюбленным, который не знает, понравится ли твоим родителям. Чонгук непроизвольно тянет к нему руку, и решившись, сцепляет их пальцы вместе, а потом пожимает разок, на что Чимин крепко сжимает его руку в ответ и не отпускает до конца официальной части. На сегодня им предстоит только небольшая экскурсия по зданию Yakimoto inc., но если бы Чонгуку заплатили сто миллионов вон, он бы все равно не смог бы вспомнить ни словечка из того монотонного бубнежа, что, как солдатик, выдавал переводчик. Чонгук чувствует в своей руке ладонь Чимина — они в какой-то момент расцепили пальцы и держатся просто, как школьники, которым надо переходить дорогу. В любой другой ситуации Чонгук не позволил бы себе такую вольность, но сейчас, когда глава японской делегации изредка бросает взгляды на их скрепленные руки и улыбается каким-то своим мыслям, Чонгук понимает, что можно, причем не только для того, чтобы их не лишили важного контракта, а еще и потому, что их союз искренне одобряют. И даже если они пока притворяются парой, Чонгуку хочется хотя бы ненадолго поверить, что это все взаправду, что оно возможно — действительно быть официальным партнером господина Пака, своего начальника, главы Park inc., и что не будет осуждения и перешептываний за спиной, а будут понимающие улыбки и принятие. Чонгуку это нравится, хоть этот момент и недолговечен. На прощание все кланяются, заверяют друг друга в благих намерениях, а Чонгук только что из кожи не выскакивает от знания, что его любимый человек, стоящий в холле современного стеклянного здания в далекой Японии, носит под сердцем его ребенка. Чонгук чувствует волнение, возбуждение, которое изредка переплескивается в испуг, но базовая любовь и неверие в происходящее побеждают, заставляют Чонгука пялиться на Чимина больше, чем полагается по нормам приличия. У выхода представители их делегации прощаются друг с другом, кто-то бросает короткие взгляды на Чонгука, но в целом никто не высказывает удивления или повышенного любопытства в связи с открывшимися обстоятельствами. Господин Пак садится в машину, закрывает глаза и просит водителя включить кондиционер посильнее. Чонгук сидит поодаль и просто любуется. А еще ждет, ждет до мокрых ладошек, которые он лихорадочно вытирает о брючины. Господин Пак бросает на него взгляд, устало выдыхает и, почти не поворачивая головы, спокойно говорит: — Давай поговорим в гостинице. Чонгук кивает, но замечает, что господин Пак, его Чимин, уже закрыл глаза, поэтому тихонько угукает и смотрит в окно, чтобы не прожигать в начальнике дырку. Хочется разглядывать его, запоминать этот момент, к чему бы он ни привел, но у взглядов есть вес, а Чонгук хочет, чтобы Чимин хотя бы немного отдохнул в дороге. По пути до гостиницы Чонгук позволяет себе вольность, рассматривает господина Пака, не замечает ничего нового, и думает, что когда-нибудь, в очень далеком будущем, все же узнает, как господин Окава смог обо всем догадаться. В лифте господин Пак — и это стопудово господин Пак, более строгий и недоступный, чем обычно — нажимает не кнопку этажа с их номерами, а этажа, где расположены несколько ресторанов. Чонгук сомневается, что кто-либо из них сможет есть, но понимает, что, возможно, там господину Паку будет спокойнее? Не в интимной обстановке гостиничного номера, которая волей-неволей будет напоминать об их совместной ночи. У Чонгука не самое хорошее предчувствие, но он запрещает себе думать о плохом до того, как оно произошло. Господин Пак что-то тихо говорит человеку, встречающему их у входа в ресторан, Чонгук слышит обрывки фраз, понимает, что они общаются на японском. Их проводят к столику у окна — тут больше всего света, довольно людно, но Чонгук притворяется, что ему даже нравится — вид на внутренний двор, мягкие солнечные лучи, которые подсвечивают пылинки в воздухе, то, как блестит вода в маленькой вазе с букетиком полевых цветов. Он почти убеждает себя, что это просто внеплановый приятный ужин с господином Паком. Почти. Господин Пак садится за столик, как будто не замечая любопытные взгляды посетителей — он тут выглядит как диковинная красивая птичка, незнакомая и манящая. В Японии он не так известен, как в Корее, поэтому его воспринимают не как своевольного омегу, который покушается на права альф, а как экзотически-прекрасного незнакомца. Чонгук с удивлением чувствует, что на него тоже бросают заинтересованные взгляды, но упрямо это игнорирует. Они молча делают заказ, отдают меню официанту, который почти сразу приносит по стакану воды. Господин Пак делает глоток, почему-то морщится, и Чонгук готов пойти поменять воду или, может, заказать чай, но потом господин Пак переводит на него взгляд, и все внутри Чонгука обмирает — так тот смотрит на людей перед тем, как их уволить. Вежливо, но уверенно. — Не буду ходить вокруг да около. Спасибо, что опять помог, — господин Пак немного запинается, а Чонгук от крови, прилившей к ушам, едва слышит, что ему говорят. — Я знал, что с ситуацией надо будет как-то разбираться… Господин Пак немного уходит в себя, и Чонгук видит, как слегка дергаются его пальцы — как будто он хотел сделать привычный жест, но остановил себя. Чонгук почему-то мысленно дорисовывает в голове, как господин Пак кладет руку на живот, но быстро стряхивает наваждение, потому что ему продолжают выносить приговор. — Я перед тобой в неоплатном долгу, — господин Пак говорит ровно, а у Чонгука почему-то чуть ли не тошнота подкатывает к горлу, о каком долге идет речь? Что за бред? Чонгук хмурит брови и сильнее впивается пальцами в обивку сидушки стула. Господин Пак продолжает, уже не глядя на него, а рассматривая что-то за окном. Голос его звучит глухо, хотя по-прежнему мелодично. — Я бы предложил подписать нам договор, — Чонгук даже не успевает возмущенно встрять в монолог господина Пака, как тот говорит, будто не заметив движения со стороны Чонгука, — но я знал, что только обижу тебя этим. Думаю, мы можем просто обсудить всё прямо сейчас. Основные моменты. Что будем говорить другим и как долго будем притворяться, что вместе, прежде чем официально красиво расстанемся. В голосе господина Пака появляются задумчивые нотки, как будто он уже и не здесь вовсе, а в предположительном будущем, где он выпускает заявление для прессы, что, к сожалению, они с альфой не сошлись характерами, и что хотя это очень грустно, но он просит уважать его в этот трудный момент и позволить пройти через этот непростой этап без излишнего внимания. Чонгук сидит с открытым ртом. Он, конечно, понимал, что ему вряд ли признаются в любви, или что они на раз-два забудут о том, что бултыхнулись в эти отношения по вине больного на голову мужика, который подмешал господину Паку опасные лекарства. Чонгук понимал, но все-таки верил, что все те взгляды в гостинице, ту открытость, нежность, искренность — ее нельзя было подделать. Да и элементарно то, как они держались за руки час назад! Это же тоже не было частью его воображения. Сквозь пелену мыслей и непонимания Чонгук слышит окончание фразы: —… хочешь, то и на работе все может оставаться, как прежде. Для меня ты, прежде всего, надежный сотрудник. — Нет! Господин Пак дергается от резкого тона Чонгука, переводя на него взгляд. Чонгук немного тушуется и повторяет потише, но с тем же запалом: — Нет. Господин Пак начинает водить пальцем по скатерти и спрашивает осторожно, не понимая, что из его слов могло вызвать такую реакцию: — Что именно нет? Чонгук почти что фыркает, когда отвечает. — Всё — нет. Вот это всё, что вы перечислили — нет. Господин Пак тянется к воде, но потом просто начинает слегка вращать стакан в руке, немного сведя брови. Он думает о чем-то, а потом поднимает взгляд на Чонгука: — Тебя не устраивают мои условия? Мы можем… — Нет, — Чонгук уже начинает злиться, что звучит, как заевшая пластинка. Но его переполняет недовольство, которое он пытается сдерживать. Как же чертовски неудобно, что местом для обсуждения того, вообще происходит, господин Пак выбрал ресторан. Наверное, надеялся, что тогда Чонгук спокойнее все воспримет и не будет устраивать сцен. Ага, как же. — Это же полный бред! Чонгук опирается локтями о стол, игнорируя пустую тарелку, стоящую перед ним, и нагибается чуть вперед, отчего господин Пак перестает двигать стакан и слегка отодвигается. Чонгук старается не думать, как нелепо они выглядят со стороны. — Вот все, что вы сейчас сказали, это полный бред. Туфта, — Чонгук чувствует себя глупо и немного беспомощно. Но уже если влез в это, то какой уж смысл теперь отступать. — Мне не нужен никакой договор с вами. Господин Пак морщится от этого, как будто среди идеального блюда ему попался горький орех. Чонгук чувствует укол вины, но продолжает переть напролом. — Я, конечно, понимаю, что многое себе в голове напридумывал и вы не давали мне никаких намеков, — «или шансов», горько думает Чонгук, — что для вас это хотя бы что-то значило. Чонгук пытается по лицу господина Пака понять, что тот думает и чувствует, но видит просто внимательные и сдержанные глаза, следящие за ним, как на экзамене. Чонгук не может нащупать, движется ли он в правильном направлении или только что похерил шанс на хотя бы видимость нормального общения. А потом он вспоминает, что перед ним сидит не просто господин Пак, который с утра подписал договор с богатейшей японской компанией, но и Чимин, беременный от него омега, который на мгновение пытался смешно закрыть лицо локтем, пока Чонгук заглатывал его член, а потом улыбался ему беззащитно и открыто. Чонгук идет ва-банк и добавляет: — Что для вас это значило столько же, сколько для меня. Чонгук вглядывается в лицо напротив, не моргая, и он видит микро-движение в ответ, как будто маленькая волна проходит по идеально контролируемым чертам. Как будто тень набежала на летнюю поляну, и тут же пропала. Чонгук понимает, что почему-то тяжело дышит, поэтому заставляет себя немного успокоиться и перестать давить на омегу напротив. Не то чтобы кто-то мог надавить на Пак, мать его, Чимина, но все равно. Чонгук садится прямее и смотрит на господина Пака упрямо и почти с вызовом: — Поэтому нет, я не согласен на ваше предложение. Господин Пак смотрит на него внимательно и как-то почти осуждающе или грустно? Черт, Чонгук думал, что умеет понимать его настроения, считывать их, но сейчас перед ним такая закрытая книга, что Чонгук начинает сомневаться во всем, что вообще думал о себе, о законах вселенной и о мыслях и чувствах господина Пака. Официант, видимо, заметивший паузу в их разговоре, быстро расставляет перед ними блюда, называя их, потом желает приятного аппетита и удаляется. У Чонгука сердце колотится, заходится в грудной клетке. Он как будто в затяжном прыжке — и он даже по-своему был готов разбиться, но при этом хотя бы получить ответ. А тут он все летит и летит. И до сих пор не знает, что думает господин Пак. Тот начинает есть, механически, как будто не замечая, что перед ним. Чонгук нехотя запихивает в себя то, что заказал. Он надеялся получить хоть какую реакцию на свое признание, может, какой намек, что ему ждать. Смогут ли они как-то придумать, как их отношения могли бы работать. Чонгук жует и не чувствует вкуса еды. Господин Пак заканчивает есть первым, промакивает губы салфеткой и смотрит в окно. Чонгук давится, чтобы доесть свое. Он не приучен оставлять еду — они с Джэхва несколько раз это обсуждали, что вообще-то можно оставлять что-то на тарелке. Но ведь люди старались, готовили? Да и потом Чонгук все равно в зале сможет сбросить. Мысли о Джэхва и доме внезапно навевают легкую тоску. Чонгук представляет, как вернется домой, обнимет брата и родителей. Как будет выдумывать и врать, что все хорошо, как будет готовить их к официальной версии его отношений с господином Паком, чтобы они узнали это не из статей, а как-то успели морально подготовиться. А ведь никто даже не знает, что между ними что-то было. Чонгук горько думает — может, ничего и не было. Может, он действительно все себе выдумал. Решил трактовать так, чтобы его романтичное сердечко хотя бы немного повитало в облаках, поверило в несбыточное. Чонгук делает глоток воды и выпрямляется. Господин Пак бросает на него короткий взгляд и встает. Счет за обед выставят компании. Чонгук знает об этом, поэтому не играет в «давайте я заплачу, да нет, давайте я, ой, ну что вы». Они молча доходят до лифтов, так же молча едут до своего этажа, доходят до соседних номеров, но Чонгук упрямо стоит за спиной господина Пака, отказываясь идти к себе, не получив окончательного ответа. Он не может вернуться домой, гадая, как все обстоит на самом деле. В нем теплится махонькая надежда, что они хотя бы не будут в чистом виде коллегами — они ведь должны стать родителями, — но с каждой минутой, когда господин Пак не бросается признаваться ему в ответных чувствах, заверяя, что ждал признания Чонгука все это время и счастлив был его услышать, что-то внутри Чонгука трескается. С каждой минутой тишины Чонгук хочет, чтобы ему хотя бы честно и четко сказали, что его не любят. Чтобы он сначала подержал в руках разбитое сердце, а потом склеил бы его до дружеской формочки, чтобы из нейтральной позиции помогать господину Паку заботиться об их ребенке. Чонгук тенью идет за господином Паком в его номер, пока тот, не обращая на него внимания, заходит внутрь, снимает пиджак, бросает его на кресло, а сам садится на кровать, поставив локти на колени и запустив пальцы в волосы. Чонгук не совсем понимает, что он видит. До этого господин Пак выглядел невозмутимым и спокойным, почти как будто он даже не слышал, что Чонгук ему сказал. Чонгук стоит чуть поодаль и поэтому даже не сразу осознает, что ему не кажется. У господина Пака слегка сотрясаются плечи, а потом он закрывает глаза ладонью, и Чонгук уже слышит, что тот действительно плачет. Это настолько не вяжется с тем, каким Чонгук себе представлял господина Пака, это не вяжется вообще ни с чем, что Чонгук зависает на долгие несколько секунд. А в следующее мгновение, когда он выпадает из ступора, он оказывается на коленях перед господином Паком, пытаясь убрать его руку, пригладить волосы и прижать к себе. Получается не совсем и не сразу, но Чимин, его Чимин прижимается к нему и всхлипывает ему в плечо. И Чонгук уже никогда не хочет возвращаться к обращению «господин Пак», хватит самообмана и надуманных разделений, как будто Чимин какой-то доктор Джекил. Чонгуку становится мучительно стыдно за то, что он не замечал очевидную вещь: никогда не было отдельно господина Пака и Чимина. Это всегда был один и тот же паренек, который слепил себя сам, пошел наперекор родителям, судьбе, традициям и смог стать сильным. И лишь в ту ночь позволил Чонгуку увидеть его мягкую, нежную, уязвимую сторону. Такую восхитительную. Такую красивую. Чонгуку хочется немного побить себя за то, что закрывался от правды, придумывал отговорки, что, мол, сейчас он разговаривает с господином Паком, а сейчас видит проблески Чимина. Господи, каким идиотом он был. Чонгук гладит вздрагивающую спину и хочет отмотать время назад, сделать все иначе, признаться раньше, но никто не дает ему возможность переписать историю, чтобы Чимину не было больно или одиноко. Или непонятно. Чонгук бормочет Чимину в волосы «прости, прости меня, прости пожалуйста». Тот слегка отстраняется и, размазывая слезы по удивленному лицу, сипло говорит: — За что? И Чонгук, слабый и глупый, влюбленный и виноватый, просто целует его нежно в губы вместо ответа. Он как будто запечатывает конвертик с посланием, где внутри написано «я люблю тебя. Навсегда». И надеется, что его послание будет получено и считано. А потом он отстраняется и на всякий случай повторяет, потому что хватит с него недоговоренностей и причинения боли тому, кого он обожает больше всех: — Люблю тебя. Прям сильно. И смеется — может, глупо и как-то по-подростковому, больше над собой, своей глупостью и искренностью. А потом снова чмокает в губы, соленые от слез, и бормочет между касаниями: — Люблю. Люблю. Люблю. Когда он наконец получает в ответ довольно увесистый удар в плечо, он виновато смеется и оставляет Чимина в покое — ну, то есть просто начинает его обнимать, положив подбородок ему на плечо. Тот потихоньку успокаивается и просто держит его в ответ, словно убеждаясь в его реальности — крепко, ни на секунду не ослабляя хватку. Чонгуку в этот момент кажется, что он страшная свинья, если позволил своему мальчику так сомневаться в его чувствах. Чонгук тычется носом в волосы Чимина, мысленно прося у него прощения. Он потом и вслух попросит, но просто не все сразу. Прощение нужно ему, а не Чимину. Чимину нужен покой и чтобы его несчастный любовник перестал катать его на незапланированных эмоциональных горках. Чонгук решает поменять положение начинающей затекать ноги и случайно теряет равновесие, заваливаясь на Чимина, отчего тот, перестав бороться с земным притяжением, заваливает их обоих на кровать. Чонгук подползает чуть вверх, чтобы улечься сбоку поудобнее. Чимин тихонечко перебирает его прядки волос, а потом смотрит на него строго, но со смешинками в глазах. Они находятся близко-близко, приходится фокусироваться с усилием, и Чонгук не может налюбоваться видом Чимина вот так рядом, пусть и с припухшими глазами и красным носом. Чонгук почти виновато отводит глаза, но Чимин кончиками пальцев поворачивает его подбородок и шепчет: — Ну и что я буду с тобой делать? А потом, пока Чонгук полуробко, полуостроумно придумывает ответы, наклоняется и целует его уже всерьез, крепко, как будто он долго-долго мысленно представлял, как это сделает, и ему наконец-то дали зеленый свет. Чонгук отвечает торопливо, благодарно и с жаром, который зарождается где-то внизу, как будто не было переживаний, сомнений и слез. Чонгук перекатывает их так, чтобы Чимин был снизу, и целует уже без лишних мыслей — просто делает то, что тоже хотел сделать и повторить все последние месяцы. Чонгук млеет от ощущения Чимина под своими руками — от того, что его можно касаться, гладить, вжиматься в него, проводить руками по мышцам руки, шеи, спины, по чувствительной груди, обводить пальцами линию челюсти, виски, запускать руки в волосы. Чонгук целует Чимина самозабвенно, может, даже немножко слишком жадно. Тот в какой-то момент прерывает поцелуй, смотрит строго, но теперь-то Чонгук знает, о чем этот взгляд, поэтому только широко и нагло улыбается, когда Чимин, собранный, но с уже зацелованными губами, предупреждает: — Но мы еще поговорим. Чонгук послушно кивает и ныряет за следующим поцелуем. Он готов говорить столько, сколько нужно. Просто самую чуточку попозже. Ближе к утру, если Чимин будет не против. И, судя по тому, как он уже настойчиво стягивает с Чонгука пиджак, не прерывая поцелуй, они мыслят в одном направлении.

***

На работе все смотрят на них по-прежнему, хотя Чонгук знает, что с разрешения Чимина члены делегации рассказали другим сотрудникам о новом положении господина Пака. Чонгук даже удивляется, пока не получает больнючий хлопок в плечо от Сончжу: — Ах ты ж кобелина! Почему мне ничего не рассказал? Чонгук глупо и довольно улыбается в ответ, и коллега, преувеличенно громко вздохнув, прислоняется к столику, рядом с которым они готовят себе кофе: — Ну я как бы сразу знал. Чонгук только послушно хмыкает в ответ, тихонечко добавляя себе порцию в сливки и благоразумно не споря с Сончжу. Тот немножко бурчит, что все-таки надеялся на большее доверие со стороны Чонгука, но что он, так уж и быть, простит его, если Чонгук ему все расскажет. Кстати, об этом. Они с Чимином договорились об официальной версии начала их отношений, которая по итогу не сильно отличалась от настоящей. Что во время поездки в горы у них вспыхнули чувства, а дальше они скрывали их от коллег, но беременность внесла свои коррективы, и вот они теперь официально вместе. Чонгук не собирается рассказывать даже эту версию хоть кому-то, кроме Сончжу, но он рад, что они с Чимином ее обговорили. Не рад только сам Сончжу: — Ну нееет, ну что это за история. Ты явно чего-то не договариваешь! Чонгук пожимает плечами и говорит: — Мне пора. Сончжу ахает: — Так вот ты теперь какой, возлюбленный господина Пака! Чонгук широченно улыбается так, что начинает выглядеть как в самом детстве, на тех фотографиях, которые родители обожали показывать всем гостям и о существовании которых Чонгук иногда пытался забыть: — Да, такой. Сончжу цокает и пихает его пальцем в плечо: — Давай, иди к любви всей своей жизни. Смотреть на тебя не могу — как будто сахарной ваты переел. Словам Сончжу противоречит его умиленно-растроганный взгляд. Чонгук почему-то думает, что тот сейчас пустит слезу, но предпочитает этого не дожидаться и, взяв чай для Чимина, идет к лифтам. Он решил спуститься к другу в обеденный перерыв, чтобы тот узнал все новости от него. Но ему действительно не терпится вернуться в их с Чимином кабинет, чтобы глупо залипать на начальника, пока тот не скажет строго «Чонгук!», пытаясь скрыть улыбку, чаще всего неудачно. В лифте он пытается сбалансировать два стаканчика в ладони, и вообще-то горячо, но у него входящий от Джэхва, тот ему звонит безумно редко, просто сегодня особый день: — Ну как все прошло? По взволнованно-громкому голосу брата Чонгук сразу понимает, что тот доволен: — Гукки, они извинились передо мной на глазах у всей школы, — голос у Джэхва немного подрагивает от возбуждения, тот говорит быстро-быстро, спеша поделиться с братом, — а потом тот альфа, ну, я тебе про него рассказывал… Чонгук только что не закатывает глаза. Он-то думал, что его новость про отношения с Чимином будет поводом для многих вечерних бесед за семейными ужинами, но в итоге дружба Джэхва с альфой на год младше вышла на первый план. Джэхва опознал-таки тех уродов-альф, что заперли его в танцевальной комнате, им сделали всего лишь жалкий выговор, так они еще в отместку отобрали у него альбом с рисунками и стали потешаться, за что получили в морду от новенького альфы. Джэхва, до этого скрытный и необщительный, спрашивал у Чонгука совета про то, как дружить, как общаться с этим тихим мальчиком, который после драки к Джэхва больше не подходил. И только после нескольких мягких, поддерживающих бесед, где Чонгук больше слушал, чем советовал, Джэхва первый подошел к Донсоку, и теперь они проводят вместе все свободное время. К тому же благодаря их общению, Джэхва полюбил рисовать портреты — и да, на них в 90 процентах случаях изображен Донсок, но Джэхва ловит такой кайф от процесса, что Чонгук готов этого самого Донсока расцеловать за появление в жизни брата. —… так вот он вышел ко мне и на глазах у всех, нет, ты представляешь, хоть бы предупредил, я ему потом еще скажу, что об этом думаю, так вот он, поверить не могу, сказал, что никто не имеет права обижать его парня! Джэхва счастливо возмущается, говорит, что он там чуть не сгорел со стыда, когда все в школе стали улюлюкать от радости и их поздравлять, и как так-то, он никогда не был популярным омегой, но, видимо, и те трое альф всех достали, да и Донсок прям был любимкой у младших классов, поэтому новую парочку приняли с восторгом. Чонгук ласково выслушивает брата, поддакивает, соглашается со всеми его оценками, поздравляет искренне и гордо и, когда тот говорит «ой, пора бежать, Донсок пришел», понимает, что его младший брат подрос, повзрослел и уже не нуждается в нем так, как раньше. Он и до этого был самостоятельным и независимым, но большую часть времени — до устройства Чонгука на работу — они проводили вместе. Наверное, это даже хорошо, что у Джэхва теперь есть парень, потому что Чонгук как раз пытался прикинуть, как поменяется его жизнь, если он переедет к Чимину. Они решили, лучше сделать это через пару месяцев, а пока Чонгук будет приезжать к нему в гости в свободное время. Ну и еще договорились, что Чимин приедет познакомиться с родителями, о чем Чонгук благополучно забыл им рассказать и с ужасом сейчас понимает, что ему за это надают по шапке. Чимин сказал, что приедет в это воскресенье, а папа Чонгука с ума сойдет, если не подготовит самый идеальный стол на свете. Айщ, Чонгук помнил, просто столько всего навалилось. Ну ничего, Чонгук и не с таким справлялся. Чонгук убирает телефон в карман — он и так слишком задержался на обеде — и плечом открывает дверь в их общий кабинет. — Как тут моя любо… Чонгук осекается, когда ему приветственно кивает господин Кан, который заканчивает разговор с Чимином: — Позвони мне, если что понадобится? Чонгук стоит, смущенно улыбаясь, и немного краснеет, когда на прощание господин Кан мягко говорит: — Хорошего дня, отец года. В его голосе, на удивление, сквозит одобрение. Как будто Чонгук, и правда, успел себя проявить, как отец. Чонгук смотрит на Чимина, но тот только пожимает плечам. Мол, я и сам не в курсе. Чонгук ставит стаканы на стол Чимина и решает сознаться сразу, сорвать пластырь быстрым жестом, так сказать: — Я забыл рассказать родителям, что ты приедешь на выходных. Чонгук тарабарит это быстро, как двоечник у доски, отвечающий «я не виноват, мяч сам прилетел в окно». Чимин кивает головой, как будто мысленно внося правки в расписание, и идет от окна, где они стояли с господином Каном, к своему рабочему месту: — Ничего страшного. Мы можем перенести, если так будет удобнее. Чонгук подскакивает к нему со спины и не дает сесть. Ну вот да, Чонгук жадный и Чонгук соскучился. Поэтому он обнимает Чимина сзади, кладя руки ему на едва появившийся живот, и продолжает торопливо бормотать ему в шею, изредка целуя случайные участки кожи. Чимин, надо отдать ему должное, Чонгуку это позволяет. — Я знаю, что у тебя потом будет забитое расписание и не получится приехать к нам на выходных, а родителям тоже несподручно брать отгулы. Чимин понятливо говорит «ммм» в качестве согласия и приоткрывает шею для поцелуев, мягко покачиваясь в руках Чонгука. Тот же млеет от ощущения вседозволенности и нежности момента, того, что Чимин наедине с ним мягкий, тактильный и расслабленный. — Просто я Джэхва предупредил, но он в своих мыслях, у него же альфочка появился, я рассказывал, поэтому он родителям тоже наверняка не передал, что в воскресенье я приведу к ним знакомиться будущего мужа. Папа-то у меня тот еще перфекционист. Если я друзей из школы приводил без предупреждения, то он мне потом… Чонгук осекается, потому что за время его речи Чимин перестал покачиваться, что нормально, а еще провернулся в руках, что тоже очень приятно, можно будет его поцеловать, как только Чонгук договорит, а вот то, что тот на него смотрит почти отчаянно, крепко держа за предплечья… Чонгук пугается, адреналин вырубает ему мозги, и Чонгук начинает оглядывать Чимина с головы до ног: — Что? Что? Ты в порядке? Что-то с ребенком? Чимин немного расслабляется под его паническими вопросами и тяжело вздыхает: — Ну почему ты у меня такой? В голосе Чимина нежность, смешинка и немножко отчаяния. Чонгук не совсем догоняет, поэтому на всякий случай оглаживает его по плечам и уточняет: — Все в порядке? Ты в порядке, да? Чимин наклоняет голову на бок и смотрит на него, как на дурачка: — Почему о том, что ты собрался меня звать замуж, я узнаю из оговорки, а Чон Чонгук? Возмущение в голосе Чимина искреннее, но и в глазах плещется столько глубокой любви, что Чонгук не знает, куда себя девать. Черт, черт, черт. Он краснеет до кончиков ушей и бормочет: — Потому что ты любишь меня любым? Чимин фыркает, качает головой и прижимается к нему, положив голову ему на плечо, а ладонь на грудь, и слушая сумасшедше-быстрое сердцебиение Чонгука: — С тебя нормальное предложение, договорились? Чонгук чувствует, как у него немного увлажняются глаза. Хорошо, что его никто не видит. Хотя ему нечего стыдиться. Он просто никогда в жизни еще не был настолько счастлив. — Договорились.