Охота на волков

Двадцатое декабря. Сеня кладет в синего цвета кружку две ложки черного растворимого, следом туда же бросает два кусочка рафинада, заливает кипятком и все это размешивает пожелтевшей ложкой, попутно зевая. Затем дует на кофе, осторожно отпивает с причмокиванием и возвращается на рабочее место. Прядь волос как всегда выбилась из прически. И как бы он не старался ее вернуть на место, она ровно в ту же минуту обратно спадала ему на лоб, хвостиком чуть залезая в левый глаз. Арсений сегодня сосредоточеннее обычного: сгорбленный сидит за столом, морщит лоб, то и дело вздыхает. Иногда он нервно потирает шею, из-за чего на ней уже появилось красное от трения пятно. Еще он забавно морщит нос, когда глубоко погружается в мысли, и немножко дергает им, словно принюхивающийся лесной заяц. Соколов наблюдает за всем этим за соседним столом, украдкой бросая взгляд на долю секунды, улыбается одним уголком рта. Напарник кажется ему до ужаса милым, пусть даже если все его зализанные волосы распадутся на миллион волосков в разные стороны и своими хвостами залезут в Сенины глаза. И Лешу это все как будто бы больше не пугает. Напротив, он совершенно точно рад этому внутри самого себя. Тем более, что от этих самых честных мыслей внутренний Голос в спокойствии молчит. А что, если достаточно просто верить своим ощущениям? Что, если именно это спасет его от дорогого папиного наследства? Ведь если ты в постоянном диалоге с собой, то и тьме взяться неоткуда. А быть может это просто временная ремиссия, которая при любом удобном случае может закончиться и вернуть тот самый Голос. Может это и просто от того, что старший следователь не спал уже несколько дней, только дремал пару часов. Все дни проводил в отделении, из раза в раз пытаясь нащупать хоть что-то, что могло бы помочь в поисках Леонидова. Опознание почерка, которое инициировал второй следователь, ожидаемо ничего не дало. «Пол мужской, от 30 до 35 лет. Психофизическое состояние лица не изменено» и все. Это будто бы человек без личности, а значит, что и без настоящего, прошлого и будущего. Он писал этот дневник так, словно сочинял его для домашнего задания по литературе: никаких чувств, эмоций. Это мог быть любой из пятисот тысяч мужчин с таким возрастом в городе. Надежда на то, что убийца все еще в Москве теплилась от того, что власти по указу Щукина сообщили журналистам о поимке маньяка, искусно повесив вину на первого встречного мигранта. Возможно, это было не самым плохим решением, ведь значит убийцу больше не ищут и прятаться ему нет необходимости. Траектория действия преступника, также разработанная Сеней, тоже ничего не дала. Выборка была случайной. Он будто просто гулял, подсаживался к первому встречному мужчине, выпивал, убивал его, забирал тело и через пару дней возвращал. Хромов в момент, когда понял это, молча закрыл лицо ладонями и разочарованно вздохнул, понимая, что больше у них ничегошеньки-то и нет. А Соколов, как и ожидалось, не потрудился ни сделать, ни разработать хотя бы что-то. Мысли у него путались так безнадежно, что он не мог даже вернуться к прежним идеям, не говоря уж о новых. Все сводилось к бесконечному хождению по кругу: то перед глазами вставала Сенина улыбка, все последние четыре дня постоянно являющаяся ему образами, то мерещился Леонидов, о котором сейчас оставалось разве что молиться. — Слушай, — наконец начал Леша, — а давай навестим следаков в Бескудниково и Мытищах. — Сегодня хочешь? — Сеня бросил салфетку в урну и поднял взгляд. — Через пару часов. — В ответ напарник посмотрел на часы и поджал губы. — Если тебе нужно к матери, то я поеду один. — Он закусил фалангу правого указательного, замолчав на пару секунд, затем продолжил. — Потому что это в целом моя проблема. Вернее, не проблема, а проеб. Я столько времени потратил на свое глупое любопытство, так ни разу и не предприняв ничего стоящего, что теперь должен сам в этом во всем разбираться. Он поднялся из-за стола и с тяжелым вздохом подошел к окну. Это было правдой. Столько времени гоняться за белым кроликом, который, как оказалось, прыгнул совершенно в другую яму. — Все в порядке, поехали. Это звучало так, будто бы Сеня делает напарнику одолжение ввиду то ли своей влюбленности, то ли жалости к нему, но даже этому Леша был благодарен, ведь так было страшно двигаться в темноте одному. Особенно теперь, когда убийца подобрался так близко. Город Мытищи, улица Лётная, 12/21, подъезд 2. Пятиэтажка из желтого кирпича, словно та самая вымощенная дорожка для Элли и Тотошки. Четвертый этаж, квартира 47. Женщина лет пятидесяти впустила мужчин в квартиру и проводила до гостиной, где в кресле сидел исхудавший седой мужчина. Щеки его впали, под глазами черной гуашью разлились синяки. Телевизор бормотал в такт женщине. — Вы, конечно, можете попробовать с ним поговорить, но я от него за время работы не смогла вытянуть ни слова. — Вас предоставила социальная служба? — спросил в дверях Сеня. — Дочка Олега Ивановича наняла, — сиделка оглядела Соколова, что вошел в гостиную. — Я тут чуть больше года уже, и он так ни разу со мной и не заговорил. — Вам сказали, что с ним? — Леша осмотрелся и присел на пружинистый диван напротив мужчины. — Судя по его медицинской карте, острый невроз, который дал вот такие вот последствия. Месяц был в лечебнице. Там сняли острое состояние и отправили домой. — Дадите карту посмотреть? — Хромов так и стоял в дверях с блокнотом в руках. — Да, конечно, если это требуется. Что же с тобой случилось, Олег Иванович? Ты увидел его и потерял рассудок, но почему? Что могло так сильно напугать опытного следователя советской закалки, что тот лишился дара речи? — Олег Иванович, добрый день. Меня зовут Алексей Соколов, старший следователь района Марьино, — мужчина на долю секунды бросил взгляд в сторону Леши, затем снова перевел на телевизор. — Мне сказали, что именно вы вели расследование по «безголовым» делам прошлом году. Пожалуйста, дайте нам любую информацию, которая у вас есть. — Олег Иванович все также продолжал молча смотреть телевизор. Леша тяжело вздохнул. — Если не хотите, вы можете не говорить с нами. Можете просто написать. — Напарник листал медицинскую карту, что-то записывал. Сиделка смотрела на Соколова, сложив руки на груди. Старший следователь закусил фалангу указательного пальца. — Понимаете, люди умирают. Совершенно невинные люди. А недавно пропал наш коллега, и он, скорее всего, пропал благодаря именно этому человеку. На лице Олега Ивановича не было ни единой эмоции. Он все также продолжал смотреть свой телевизор, вцепившись пальцами рук в подлокотники кресла. — Леша, пойдем, — позвал Арсений и протянул медицинскую карту сиделке. — Могли бы вы дать контакт его дочери? — Зачем? — Нужно уточнить некоторые детали. — Хорошо. — Олег Иванович, пожалуйста, если вдруг у вас появятся силы, выйдите с нами на связь, умоляю. Мы можем его остановить, — на прощание сказал старший следователь. Напарники сели в серебристую Мазду. И вдруг на Лешу накатила такая тоска, что он дернулся, словно от тысячи кубиков льда, неожиданно проскользивших по его спине. Эта тоска опустилась на голову терновым венцом, оставляя свежие порезы своими шипами. Леонидов уже, скорее всего, мертв, и Соколову уже пора признать. Омертвевшее лицо Олега Ивановича, его немота — именно они донесли это до старшего следователя. Он уткнулся головой в руль и с силой закрыл глаза в очередном приступе головной боли. — Ты как? — позвал вопросом Хромов и коснулся рукой Соколовского плеча. — Да нормально, — отозвался он, не поднимая головы. — Зачем тебе контакт его дочки? — В медкарте я увидел, что Олег Иванович перенес смерть своего сына. — И что? — Это было год назад. И мне кажется, что его дочь сможет нам помочь. Соколов поднял голову и сощурился сильнее из-за яркого уличного света: — Ты думаешь, что его сын тоже стал жертвой? — По крайней мере, мы можем попробовать узнать это у нее. Потому что такое ощущение, что здесь по подобному сценарию умер точно не один человек. — Да, скорее всего, что просто записали на другие случаи, чтобы не возиться с серией. — Вот именно, — широко улыбнулся Сеня, будто радуясь тому, что их с Лешей мысли совпали. Последний тоже хотел было ответить улыбкой, но от этой Хромовской радости неожиданно для самого себя приятно смутился. Поэтому просто завел машину. Четырнадцатиэтажка на Бескудниковском бульваре встретила напарников ярко-охровым цветом с белыми вставками. Фойе подъезда украшено цветами, консьержка приветливо кивает и указывает путь до лифта. И все, вроде бы, настраивает на позитивный лад, намекая, что вот сейчас уж точно все пойдет, как по маслу. Роман Алексеевич в здравом уме, трезвой памяти. Он вот сейчас все-все им расскажет: выложит адрес, покажет фото, предоставит собранные им когда-то улики. И, кажется, что Сеня именно это сейчас предчувствует, ибо лицо его будто стало светлее. Но Солокова каждый шаг словно убивает. Дыхание спирает внутри, в носу начинает покалывать. Это то самое ощущение, когда его маленького папа вел к стоматологу, где ему совершенно точно будут наживую драть ноющий зуб, и само нутро это чует. Только теперь за руку уже некому вести, а нутро будто оцепенело. Оно чует, что там будет что-то похуже стоматолога государственной поликлиники. — Медленные же в этом доме лифты, — бормочет Сеня еле слышно. — Да, — машинально отвечает Леша, но внутри страх отчего-то нарастает, и хочется застрять в этом сраном лифте, что везет их на одиннадцатый этаж. — Какая там квартира, напомни? — напарник входит в коридор, мигающий от подъездной лампы. — Сто семьдесят. Обитую коричневым дерматином дверь никто не открывает. Хромов ее дергает, она открыта и впускает напарников. — Я пойду гляну спальню и гостиную. — Ага, — хрипит Соколов. В нос бьет сладко-гнилостный запах, а аммиачные ноты режут глаза. Вот бы они застряли в лифте или попали в легкое ДТП по пути в Бескудниково. Да все на этом свете было бы лучше, чем оказаться в этой квартире сегодня. Накрытый кухонный стол: две вилки, два ножа, два стакана, две тарелки. На тарелках головы. — Сень, иди сюда. Соколов знал это с самого начала. Его нутро это чуяло. С одной стороны, когда ожидаешь чего-то, то не должно быть настолько страшно. Но на деле всегда оказывается иначе. — Ебаный в рот, — цепенеет в кухонных дверях Хромов, рукой прикрывая рот в рвотном позыве, и спустя полминуты дрожащими руками берется за телефон. — Я вызываю наряд. — Сеня, — Алексей прошел в кухню, сел на табурет за столом и продолжил вполголоса, — тут Степа. — Арсений Хромов, следователь района Марьино. Пришлите наряд, здесь два трупа. Бескудниковский бульвар, 56, корпус 1, квартира 170. Слеза катится по щеке, к горлу подкатывает тошнота. Оно не от запаха и не от аммиачных паров. Оно все от понимания происходящего ужаса. И теперь уже поздно клясть судьбу, психовать, бить морды в баре. Теперь самое время лишь умолять Бога забрать самого Лешу Соколова вместо Степы Леонидова, отличного друга, любимого мужа и отца. Или до конца жизни оставаться с пожираемым чувством вины за то, что ничем не помог; за то, что сам недавно, сделав своего друга наживкой, указал убийце на следующую жертву. — Леша. Он же действительно в какой-то момент решил, что гораздо важнее выяснить что-то о личной жизни Хромова, нежели отыскать и остановить маньяка, который убил теперь уже пятерых. — Леш, ты меня слышишь? Сокол чувствовал, что цепенеет сейчас также, как оцепенел Олег Иванович. И сколько себя ни готовь к такому, сколько ни договаривайся о том, что такая вот у них работа, что дело нужно расследовать дальше. Все это становится тщетным именно в тот момент, когда действительно сталкиваешься с тем, чего ожидал. — Сейчас приедет наряд. И тут по всему дому натыканы камеры. Мы обязательно найдем его. Сеня сидит на корточках перед Соколом. Что-то продолжает ему говорить, но напарник не слышит. Леше будто снова девятнадцать. Он приходит домой и застает мать в обнимку с окровавленным папиным трупом. Одна лишь разница, что отец сделал это сам, и совершенно никто не мог его спасти. — Леша! — Хромов дает Соколову пощечину, затем трясет за плечи. — Возьми себя в руки! — Да-да, я здесь, — приходит в себя старший следователь и проглатывает стоящий в горле ком. — Я говорю, здесь везде камеры. Мы его отследим. Сокол подрывается с места и бежит на первый этаж. Бежит по лестнице, чтобы слишком долго не ждать этот идиотский лифт. Это что, второе дыхание или обычная агония, в которой бьются перед концом? Он злится, и злость та смешивается со слезами горя. — Консьержка! — нетерпеливо долбится в стекло. — Да? — старушка с пухового вида волосами на голове выглянула. — Был сегодня кто-то, кто не живет в этом доме? — он переминается с ноги на ногу. Ощущение, что если не будет шевелиться, то сердце перестанет биться. — Ой, знаете, а я вам так не скажу сразу, — чешет голову старушка. — А что, что-то случилось? — Вспоминай давай, кто был и когда. Она минуты полторы молчит, почесывает подбородок, хмыкает, потом качает головой: — Знаете, не видела таких. Может, конечно, и прошел кто-то в тот момент, когда я выходила в магазин на перерыв. — Сука! — громко выдает Леша. — Так, а что случилось, собственно? — У тебя людей порезали на одиннадцатом этаже, тупая ты, блять, клуша! — Как?! И стены сжимаются, и воздуха совсем мало, и тело будто выкручивает наизнанку. — Ну что, как дела, Алешенька? — Голос появляется как всегда вовремя. — Съебись отсюда нахуй! — Сокол бьет себя по голове, затем на выкрике рукой сметает несколько керамических горшков с цветами. — Блять! — Леш-Леш! — Сеня хватает его за плечи и тянет к выходу из подъезда. — Пошли отсюда! — Блять, Сень, это пиздец, — он смеется, но слезы застилают глаза и льются по щекам, стекая до подбородка. Напарники вываливаются на улицу. Мороз кусает почище волчьей пасти. Но Соколов тут же обмякает, падая на землю. Хромов достает из внутреннего кармана пальто фляжку и протягивает Леше, а сам садится рядом на этот заледеневший асфальт. Наряд прибывает на место через пятнадцать минут. Подъезд оцепляют, записи камер изымают. Консьержка рыдает на плече Бескудниковского оперативника. Позже подъезжает Листьев, договаривается о том, чтобы этот случай ушел под контроль отдела Марьино. Прибывает Звягин, головы пакуются в карету, квартиру опечатывают. А Леша и Сеня замерли. Никто из них не двигался с места так, словно в самом деле окаменели от мерзлой земли.