Охота на волков

По радио с шипением мурлычет Агата Кристи. Картинки за окном белой Камри меняются, но так, что это практически незаметно человеческому глазу: морозная дымка, одни и те же безликие многоэтажки, серый асфальт с почерневшими клубами снега у обочин. Сенины глаза бегают, пальцы его нервно стучат по рулю, а Леша, тем временем, молча смотрит на дорогу с переднего пассажирского. — Что думаешь обо всем этом? — вступает Голос с некоторой усмешкой. Соколов чуть ерзает в кресле, прочищает горло и ничего не отвечает даже в своей голове. — Едешь себе такой важный, будто действительно уверен в том, что обнаружишь горы трупов. — А что, если так? — отвечает мужчина про себя. — Получишь звездочку на погоны или сойдешь с ума, — смеется невидимый собеседник. — Хотя куда уж больше. «И новости к этому часу. Сегодня сотрудниками уголовного розыска был задержан подозреваемый в серии убийств в районе Марьино. Им оказался тридцати восьмилетний гражданин Узбекистана. Как сообщает оперативная группа…» — Выключи это, — шипит Сокол. — Слушать противно. — Умаслили журналистов. Щукин постарался, — Хромов переключает волну с нервным выдохом. — Да хватит тебе уже нервничать. — В смысле? — Дышишь беспокойно, — старший следователь складывает руки на груди и щурит взгляд. — Расслабься, уже поздно психовать. Арсений ничего не отвечает. Он лишь нервно закусывает губу и наклоняется ближе к рулю. Соколов до сих пор не знал, куда именно они ехали, но в том, что путь держали в сторону Звенигорода, не было никаких сомнений. Еще полчаса и вот они уже оказываются в том самом дворе, в котором позавчера случилась их так называемая очная ставка. Мужчины выходят, Сеня пикает сигнализацией. Он хрустит пальцами также громко, как хрустит снег под его ботинками. Хромов без шапки, волосы от ветра исполняют забавный танец, а сам мужчина ежится, затем приглашающе указывает рукой на узкую тропинку, пропуская Лешу перед собой. На сером здании красуется синяя табличка с надписью золотыми буквами «Московский областной онкологический центр». Старший следователь застывает на месте. — А мы точно по адресу? — Ты требовал поставить тебя в известность, я ставлю, — сухо отвечает Хромов, затем обгоняет напарника и чуть нервно дергает дверь. Бахилы шелестят, бабушка со сморщенными руками выдает халаты. — Вы сегодня поздновато, Арсений Павлович, — говорит она и протягивает номерок гардероба. — Пробки, — врет Сеня. — Из Москвы не наездишься, сами понимаете. — Ой, и не говорите, — машет рукой собеседница, затем присаживается на деревянный табурет. Второй следователь здесь уже, кажется, свой. Что, если он и правда ездит не куда-то там, а в онкологический центр? Сейчас внутри тихой сапой разгоралась тревога и надежда на то, что Сеня сюда ездит не по свою душу. Когда напарники заходят в лифт и Хромов нажимает кнопку седьмого этажа, Соколу отчего-то становится душно. И душно, и воздуха перестает хватать, и внутри, словно полевой цветок, распускается чувство страха. Страх тот какой-то пластилиновый: мнется во все стороны и тут же липнет к рукам. Быть может Леша хватанул Сенино беспокойство и примерил его на себя, будто пальто с чужого плеча. А может Соколову было просто страшно узнать, что Сене осталось жить три понедельника. — Ты идешь? — лифт открылся, а Арсений стоял в дверях и вопросительно смотрел на мужчину. Смотрел не в глаза, не на шею и даже не на лоб. А смотрел как-то сквозь, будто перед его глазами стояла плотная пелена тумана. Женское отделение. Палата 708. В ней две женщины: одна молодая брюнетка с телефоном в руках, вторая хрупкая пожилая без волос и бровей, с губами потускневшего розового цвета. — Сенечка! — отзывается на вошедших посетителей пожилая женщина. Она устало улыбается и чуть приподнимается на локтях. — Мама, привет, — Арсений присаживается на кровати рядом, шелестит пакетом из Пятерочки. Он достает бананы, бутылку кефира и сахарные сухари с изюмом. — Прости, у меня сегодня не очень много гостинцев. Не было возможности по пути заехать. Соколовское дыхание сперло в зобу, а больничный свет начал резать глаза. Напарник старается общаться буднично, но его дрожащий голос выдает все эмоции. Наверное (и даже скорее всего), мужчине прямо здесь и сейчас хотелось упасть на колени, утыкаясь лбом в белые больничные простыни материной кровати, разрыдаться во весь голос, громко материться и клясть судьбу. Но он все также продолжал делать вид, что просто заехал к маме в гости на чашечку чая. — Доволен? — смеется Голос. — Тебе бы самому в больничку в палату с мягкими стенами. — Но ты же сам сказал, что он смеется надо мной и все подстраивает специально, — собеседник ничего не ответил. И Леша в этот самый момент понял, что все, что сейчас происходит с ним — не что иное, как обыкновенная и очень тупая провокация. Он сам себя подъебал, он сам сделал все, чтобы опозориться на весь свет. Хромов держал мать за руки, гладил ее по безволосой голове и целовал впалые щеки. Она улыбалась ему в ответ, рассказывала о терапии и процедурах, произошедших за сегодняшнее утро. А Соколову хотелось убежать, спрятаться под кроватью, выпрыгнуть из окна седьмого этажа, утонуть в этих огромных сугробах. Хотелось перестать ощущать это бесконечное чувство вины, нарастающее в геометрической прогрессии. Оно соседствовало с накрывающей лавиной стыда от недоверия, от нетерпимости и помешательства. И Сеня теперь-то его точно не простит за все эти подозрения, за постоянные доебки, за то, что подумал о нем так плохо. С другой стороны, откуда ему вообще было знать. — Не простит, — вернулся Голос. — Ты не заслужил. — Это касается только меня и Хромова. Ты здесь точно не к месту, — ответил про себя Соколов и закусил фалангу указательного пальца, все также стоя в дверях палаты, не смея пошевелиться. — Ты, видать, позабыл, что я часть тебя. — Которая проснулась без моего разрешения, — огрызнулся Сокол в ответ. — Сынок, а кто там в дверях? — женщина прищурила взгляд. — Не познакомишь? — Алексей с некоторой осторожностью подошел к больничной койке, затем услышал заинтересованное. — Что это за симпатичный молодой человек? — Мама, это Алексей Соколов, мой напарник из отдела в Марьино. Леша, это моя мама, Анастасия Сергеевна. — Здравствуйте, — неловко поздоровался тот. — Леша значит, да? — улыбнулась Анастасия Сергеевна. — Я много о вас слышала. Приятно, наконец, увидеть вживую. — Мама! — дернулся Хромов. — Не смущай Алексея Владимировича. — Да ты сам больше всех смущаешься, — женщина рассмеялась в ответ и закашлялась. — Ну как там мой Сенечка, справляется? А то в последнее время он мне почти ничего не рассказывает. Все про меня спрашивает, а о своей жизни ни-ни, — она зацепилась своим взглядом за Соколовский. — Справляется лучше, чем вы можете себе представить, — улыбается в ответ он и бросает взгляд на Сеню, что сидит уже побледневший и перебирает пальцами простынь. Она начала расспрашивать старшего следователя о Сениной работе в отделе, об их отношениях. Сокол ей даже что-то отвечал, но практически не помнил что именно. Его съедала совесть, выжигаемое чувство вины и вот это вот внутреннее: «До кого ты теперь доебешься, Соколов? Может, это больная раком женщина вырезала полгорода и теперь притворяется?». Он корил себя за подозрения в сторону Хромова, проклинал собственную паранойю, так мастерски выставленную им же самим за ментовской азарт. — Арсений Павлович, время посещений на сегодня заканчивается, — окликнула напарника вошедшая медсестра. — Нам нужно готовиться к процедурам. — Конечно-конечно, — он снова взял руки матери в свои и поцеловал. — Мамочка, я завтра приеду. — Ладно, сынок. Не волнуйся за меня, все будет хорошо, — устало сказала она. — Алексей, рада с вами познакомиться. — Мне тоже очень приятно, Анастасия Сергеевна. Они шли до машины в полной тишине. Слова застревали в горле. Казалось, будто тут и говорить нечего, но молчание погруженного в себя Сени отчего-то давило так сильно, как ничего до этого. Эта женщина, этот божий одуванчик, кажется, еле держалась, чтобы не рассыпаться на мелкие кусочки. Хромов выглядел практически также. И сейчас стало совершенно понятным его поведение, его пролившиеся синей гуашью синяки под глазами и потухший взгляд. Этот человек присутствовал в реальности, словно на автомате. И, тем не менее, каким-то образом продолжал работать, дышать, жить. На секунду в Лешиной голове вновь возник образ отца, лежащего в гробу, а следом то чувство, как будто бурый медведь своей огромной когтистой лапой вырвал сердце из груди. Только Владимир Соколов выбрал свою судьбу сам, пусть даже и был пойман этим внутренним волком, что в любом случае являлся частью его самого. Но здесь же история иная: человек живет жизнь, наслаждается ей, чувствует ее и вдруг понимает, что теперь ему не выбраться из этих лап, не выбраться и никаким образом не справиться с тем, что на него навалилось. Леше все-таки хотелось что-то сказать. Он пару раз открывает рот, делает вдох, но все равно молчит, не роняет ни единого словечка. Наверное, нужно сказать что-то поддерживающее. Наверное, можно просто обнять Арсения, не допуская даже мысли о том, что почувствует напарник в этот момент. Но сейчас он отчего-то просто стоял столбом, смотрел на ежившегося от холода второго следователя и думал. Нет, вернее даже не думал. Он просто молчал без единой мысли в голове, кроме той, что доводила его до исступления от все новой и новой волны стыда. Мать Соколова ведь тоже болеет, и только Бог знает (а может быть и Вадик тоже), сколько ей осталось. Но Алексей как будто бы уже успел отделиться. Отпочковался, словно червь, убежавший от своей колонии. А потому и сказать было нечего. Разве что банальное «понимаю» или «держись, все будет хорошо», но Леша был уверен, что эти слова Арсений слышал уже не меньше десятка раз. — Слушай, — начал наконец он, чиркая зажигалкой, — ты извини меня. — Зато теперь твое любопытство удовлетворено, — Хромов болезненно съязвил. — Только что же ты теперь будешь делать, когда не обнаружил здесь окровавленные ножи и человеческие останки? — Мне жаль, что я думал о тебе в таком ключе. Просто, понимаешь, — Сокол прочистил горло и опустил взгляд, — зацепок ноль, весь мир давит, а тут ты еще так отдалился и куда-то все время начал отлучаться. — Он сложил руки на груди и зарылся головой в ворот зимней куртки. — Я не знал, что и думать. — Каждый думает в меру своей испорченности, — как-то совершенно философски произнес Сеня. Он больше не тянул улыбку, не извил. Только устало смотрел куда-то перед собой. Кажется, последние силы потратил на то, чтобы привести сюда Соколова и открыть эту частичку своей жизни. Обратно напарники ехали в полной тишине. Второй следователь смотрел на дорогу и периодически морщил лоб, думая о чем-то своем. И хорошо бы теперь радоваться, что это не он, не Арсений Павлович с тесаком в руке кладет отрубленные головы в черный пакет с надписью «Спасибо за покупку!», но радость, как и чувство облегчения, отсутствовали. Ведь теперь уже не вернуть потраченное на пустые подозрения время. Теперь в голове оставалось все меньше и меньше догадок. Чистый лист. Единственным не развенчанным образом оставался лишь тот парень с лицом ангела и душой, поглощенной тьмой. И сейчас чувство предвкушения чего-то чудовищного холодом проносится от копчика вверх по позвоночнику, затем останавливается и застревает в районе гортани. Дневник преступника летит в стену запертого кабинета номер 7, как и все документы по делу, скопившиеся на столе старшего следователя. Он жутко ругается на самого себя, на обстоятельства, на потраченное драгоценное время. А потом бросает взгляд на распечатанную ориентировку с портретом пропавшего Леонидова, и из глаз начинают литься слезы. — Ну что, Пуаро, как тебе развязочка? — ехидно спрашивает Голос. — Оставь меня в покое! — кричит Соколов на весь кабинет. — Исчезни! — Нет, мой милый, пока рано. — Пожалуйста, — он обессиленно садится на пол, усыпанный документами, и бьет себя ладонью по лбу, — я уже не могу. Пожалуйста. — Ну найди в себе силы. Раньше же как-то находил. Сокол с силой закусывает нижнюю губу и скулит, обнимая руками поджатые к груди колени. Слезы льются градом. Они мочат его джинсы, капают большими, грузными каплями на бумаги. И как будто внутреннего вопроса о том, почему он сорвался сегодня, даже не возникает. Леша что-то предчувствует. Предчувствует, что произошло что-то такое, что он никак теперь не сможет исправить, и что виноват в этом только он. Точно также, как и виноват в том, что Арсений теперь где-то совсем далеко от него. Дальше, чем на расстоянии вытянутой руки; дальше, чем два больших человеческих шага. Он вообще будто исчез из Соколовской вселенной. И виной всему лишь один Леша Соколов. Дверь дернули с другой стороны, затем открыли ключом. В кабинете показался Хромов, встал в дверях, чуть потоптался на месте, затем хлопнул дверью и вновь замкнул ее. Прямо как тогда, во время их рандеву на рабочем столе. — Ты чего? — тихо спросил Сеня и присел рядом. — Блять, — старший следователь глубже зарылся лицом в колени. — Я больше не могу. — О чем ты? — Сень, — шмыгнул носом Алексей, — он убил его. А я даже ничего не сделал. — Кто убил? Кого? — Степа. Я знаю, что он убил его. — Леш, мы найдем его. Все будет нормально, вот увидишь, — напарник кладет руку на Соколовское плечо, последний дергается в ответ и поднимается с места. Старший следователь ерошит волосы, трет уши, шею и щеки и мечется по кабинету из стороны в сторону. Как будто пытается найти дверь выхода, но почему-то в упор ее не видит. Арсений встает напротив, старается поймать взгляд мужчины. — Сокол, прошло еще не так много времени. Наверняка он просто где-то тусуется. Может уехал куда? — Нет, Хромов, это другое, — следак глотает стоящий в горле ком, и слезы новым потоком льются из глаз. Мужчина опять закусывает губу и резко отворачивается от напарника в сторону окна. — Сука! — Посмотри на меня, — Сенино лицо возникает перед Лешиными глазами. — Все хорошо. Все будет хорошо, обещаю, Леша. Он вновь это делает. Он снова говорит в этой своей манере мягкой «л», еле протяжной «ё», успокаивающей «ш» и сглатываемой «а». Соколовское сердце сжимается в момент, когда Арсений произносит его имя. Следом в голове кадрами проносятся выражение Хромовского лица в момент выпивания коньяка воскресным вечером в запертом кабинете, его улыбка; выражение лица в момент поцелуя на кухне; выражение лица в момент, когда напарник бьет Лешу в челюсть; выражение лица у больничной койки его матери. — И что теперь ты со всем этим будешь делать? — усмехается Голос. — Заткнись! — кричит Соколов в ответ. — Уйди! — Я просто хотел поддержать тебя, — Хромов непонимающе хмыкает, а затем разворачивается к выходу. — Блять! Прости, Сеня, это я не тебе, — скулит Леша. — Останься, пожалуйста. — Не мне? А кому? — Пожалуйста, останься. Арсений остается. Он больше не задает вопросов, лишь крепко обнимает окончательно расклеившегося Алексея, который сегодня больше не смог натянуть маску черствого мужика на свое распухшее от слез лицо. Они сидят так до самого позднего вечера, болтают о чем-то отвлеченном. Мельком затрагивают работу, но иные болезненные точки каждого из мужчин стараются избегать. Говорят о кино, о погоде, о предстоящих праздниках. И в момент того, как Сеня поднялся с места, чтобы начать собираться домой, Соколов совершенно неожиданно для себя выдает, прищурив взгляд: — Почему ты такой? — Какой? — улыбается в ответ уголком рта. — Почему ты сидишь здесь со мной? Я ведь следил за тобой, подозревал хер знает в чем, влез в твою жизнь, — Сокол встал с пола и нервно натянул рукав свитера на кулак, — ну, и еще много чего сделал. Почему ты не ушел? Напарник хмыкает в ответ, задумчиво мычит, а потом выдает очень быстро и буднично: — Ну потому что я влюблен в тебя, Леша, — он поджимает губы и улыбается, пряча взгляд. — Тогда почему ты отдалился? — также буднично спрашивает старший следователь. — Мне очень больно от ситуации с матерью, — продолжает улыбаться, но глаза влажные, полны грусти и безысходности перед существующей реальностью. — Ладно, я очень надеюсь, что тебе стало лучше, — машет он рукой и отмыкает дверь. — До завтра. Кабинет опустел. Хромов удалился очень быстро, вероятно, от того, что все еще не готов выворачиваться наизнанку перед коллегой. Он оставил Соколова со своими мыслями наедине. И сейчас эти мысли никаким образом не касались работы. Алексей встал у окна, наблюдая, как напарник заводит тачку, прогревает ее и выезжает со двора. Признание каким-то подобием сливочного масла прокатилось по Лешиному сердцу. И в груди впервые за долгое время мелкими-мелкими блестками заиграла радость и надежда на что-то хорошее, что он, вероятно, совершенно не заслуживает, но так искренне желает. Пусть бы оно все так и продолжалось. Пусть блестки радости заполнят его целиком и полностью. Сеня Хромов влюблен в него, а Леша, кажется, тоже. И это как-то совершенно органично, совсем не вызывает сомнений или внутренних конфликтов. Пусть бы оно все так и шло. Но мысли о Степе Леонидове, надежном коллеге, друге и просто хорошем человеке, гасят эту случайную радость и вновь погружают в бассейн, полный трупных вод.