Все было совсем не так

— Никто! Теперь я вновь никто! — душераздирающе кричал Икар, стоя на коленях, и Бруту казалось, что этот звук вскрывает ему череп и выворачивает наизнанку то, что должен был блокировать браслет. Сказать, что ему было плохо, означало ничего не сказать: Брута тошнило, голова кружилась, словно он недоедал много дней, как в годы приюта, в ушах шумело, а мир перед глазами темнел. И посреди всего этого болезненно отчетливо выделялся Икар: хрупкий, слабый, снова сломленный, снова жестоко искалеченный беспощадным окружающим миром — а он, Брут, никак не мог ему помочь, ничего не мог сделать, и это было настолько невыносимо, что хотелось просто исчезнуть. Наверное, если бы Брут мог, он взял бы медный браслет себе, только бы не слышать больше эти пронзительные, полные отчаяния крики. — Никто!!! — голос Икара сорвался на высокой ноте и затих. Икар замер на несколько мгновений, затем сгорбился, словно сжался. Длинные волосы спрятали залитое слезами лицо, плечи вздрогнули, словно от беззвучных рыданий. Брут попытался сделать шаг вперед — нужно было подойти и сказать «Все наладится», или «Все будет хорошо», или «Мы поговорим с ним, и он смягчится», — но ноги предательски подкосились, и он снова привалился к стене, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Он не верил. Он сам не верил в то, что собирался говорить — и слова просто не желали проталкиваться сквозь сжатое судорогой горло. Правитель не просто рассердился — казалось, он был в ярости. Брут никогда не видел его таким — и, положа руку на сердце, даже не знал, что их обычно невозмутимый лидер способен на подобный гнев. Совершенно некстати вспомнились уроки истории и прозвище, которое Правитель носил на заре Полиса — «Победитель чудовищ». Плечи Икара снова вздрогнули, он тихо и жалобно всхлипнул, а затем замер. Брут все-таки заставил себя сделать шаг от стены: подгибающиеся ноги держали плохо, но кроме него сейчас не было никого, кто мог бы помочь Икару. И тут произошло нечто совершенно неожиданное: Икар вскинул голову, огляделся, затем вполне резво встал. Небрежным жестом отряхнул колени, привычно одернул рубашку и посмотрел на Брута совершенно ясными и осмысленными, абсолютно не вяжущимися с медным браслетом глазами: — Ну как, все уже ушли? Можно прекращать? Брут открыл рот. Закрыл. Попытался вдохнуть и что-то сказать, но получилось плохо. Икар выглядел предельно обычно, так, словно тяжелой истерики, которую наблюдал Брут всего минуту назад, никогда и не было. Это было абсурдно. Непонятно. Нелогично. Икар снова отряхнул колени, словно его не удовлетворил прошлый результат, затем наклонился, поднял слетевшие во время истерики очки, подошел к Бруту. — Ты чего? — в голубых глазах стояло искреннее удивление. — Ты же не думал, что папа и правда наденет на меня медный браслет? Брут наконец смог вдохнуть, но воздух стал поперек горла, так и не позволив выдать хоть звук. Ноги, державшие его, похоже, исключительно на силе воли, подломились, и он тяжело осел на пол. Икар присел рядом, похлопал по плечу и озабоченно заглянул в лицо: — Ты это, выдыхай. У нас еще много дел впереди.