До рассвета

Всё на так себе, лучше, неплохо, плыву на плаву

Нет, назад не прошусь, зазвонит - не проснусь.

***

Автобус постепенно пустел по мере того, как Чифую приближался к родным ебеням. Он не следил ни за дорогой, ни за объявлениями остановок: ему до конечной. Развалившись на двух местах и запрокинув голову на спинку, без всяких угрызений совести он наслаждался пригревающим солнцем. От его лучей нынче нигде невозможно было спрятаться. Весна, как-никак. Тепло, свежесть, а ещё запах молодой листвы и подростковых гормонов сочился буквально из всех щелей. Мацуно это всё уже порядком подзаебало, если честно. Даже в школе со всех сторон доносилось: «Ты видел, в какой юбке она сегодня пришла?… Меня Катя вчера домой к себе позвала, мы там… Я сегодня англичанку с физруком застал, прикиньте…» Что там было у Кати дома Мацуно не волновало от слова совсем, как и природа взаимоотношений двух достаточно молодых учителей, впрочем. Просто он сегодня наушники дома забыл. О чём не переставал жалеть даже сейчас (или в особенности сейчас), когда слушать можно было только постукивания колёс автобуса о ямы на асфальте. — … просьба всем пассажирам покинуть транспортное средство, — сказал серьёзный голос из динамиков, и Чифую поплёлся на выход. Он мгновенно сощурился, когда вышел на свет, и протёр кулаками глазами. Грёбаный накопившийся за учебный год недосып. Именно от него и стоило бы начать избавляться сразу по прибытии домой. После режущего желудок голода, конечно. Есть хотелось настолько, что уже здорово подташнивало, поэтому даже купленная в ларьке у школы булочка не лезла в горло. Мацуно реально казалось, что вот ещё шаг — и он рухнет прямо на тротуар. Семь минут. Всего лишь семь минут, два двора, два подъезда, четыре этажа и десять шагов до родной квартиры. А там уже хоть блюй, хоть плюй, хоть на столе танцуй. Правда, ничего из этих вещей делать не хотелось, только бы перекусить и завалиться спать поскорей, честное слово. А кто в этом виноват? Конечно он, сбитый напрочь к шестнадцати годам режим. Вот уже несколько лет так. Сначала ты делаешь уроки до трёх ночи, не высыпаешься, на следующий день говоришь себе, что приляжешь всего на полчасика после школы, а потом опять с десяти до трёх домашка. И всё, Гордиев узел. Поэтому Мацуно на всех парах мчался к самому любимому и родному месту во всём мире — к своей кровати. А вокруг вовсю расцветала зелёной листвой весна. Начало мая, греющая тело и сердце теплота. Он шёл в распахнутой ветровке, под которой развевался галстук, и наслаждался видами родных дворов. Эх, ебеня мои, ебеня… Светлые пятиэтажки сменялись одна за другой, и ничего, в сущности, не менялось от квартала к кварталу. Детская площадка, старые ржавые турники, окрашенные скамейки и хмурые даже в такую погоду бабки на них. Одна сказала что-то вслед серёжке в ухе Чифую, другая вякнула про лёгкую одежду. Родители, мол, совсем за отпрыском не следят. Мацуно весело фыркнул и старательно проигнорировал каждую из них. А чего обижаться? Да, ходит раздетый, но ведь жара же. А это им, старикам, холодно с их плохим кровообращением. Да, серёжка в ухе «как у пидораса», потому что так и есть — геем был, геем является, геем будет. Дам не следит за ним никто, потому что и следить некому. Вот уже восьмой год он жил с тётей. А в последние два года всё чаще оставался один. Родителей Мацуно помнил достаточно неплохо и послушно навещал их могилы несколько раз в год. Автокатастрофа, конечно. Что ж ещё? В семь лет он и предположить не мог, что мать и отец уйдут из жизни прямо как в фильме. В восемь больше месяца не мог выйти из дома. До десяти рыдал почти каждую ночь, а до двенадцати боялся автомобилей. Только благодаря тёте маленький Чифую не попал в приют. Только её он любил по-настоящему, только ей доверял. Тётя пережила кризис его ориентации и первую подростковую депрессию в четырнадцать, как раз из-за этого. Гармония в их взаимоотношениях достигла такого уровня, что занятая женщина начала запросто оставлять племянника на месяц в одиночестве. Спустя пару минут из-за угла показался знакомый подъезд. Родная хрущёвка встречала привычной послеобеденной тишиной. Мацуно, честно говоря, был рад, что живёт именно здесь. Хрущёвки он не слишком жаловал, но брежневки не любил больше. Да и выбирать не приходилось. Это была квартира бабушки и дедушки, оставшаяся в наследство матери и её сестре. Большего тётя предложить не могла, но усердно работала, чтобы помочь Мацуно встать на ноги в будущем. Она часто уезжала в длительные командировки, оставляя ему деньги и наказ не разносить жилище. Приблизившись к своему подъезду, Чифую невольно чихнул и почесал нос, в который попал пух от растущего под окном тополя. Да уж, совсем разросся, окаянный. Ветки дерева уже стучались в окна к жильцам. Подъезд мгновенно окутал привычной тишиной и запахом сигарет. На каждом пролёте у окошка стояла хотя бы одна пепельница, периодически пополнявшаяся окурками. Здесь уже никто не разделял их на «чужие» и «свои». В падике царил пепельничный коммунизм, и курить тут позволено было всем. Каждый жилец, конечно, считал своим долгом иногда жаловаться на запах, но по вечерам выходил на лестницу и долго смотрел на полутёмный двор, затягиваясь сигаретой. Чифую чуть ли не бегом добрался до третьего этажа и, провернув ключи в замочной скважине, ввалился наконец в квартиру. Не разуваясь и не снимая верхней одежды, он прошёл на маленькую кухоньку и заглянул в холодильник. Содержимое белого ящика с утра так и не изменилось: молоко, сметана, какие-то полуживые овощи и соусы, которых почему-то всегда было либо слишком много, либо не было вообще. Настрой смог исправить только морозильник: там лежала одна прекрасная штука под кодовым названием «чебупели». Поставив на плиту кастрюлю с одной ручкой и закинув в закипающую воду свой обед, Мацуно всё же отправился переодеваться. За столько лет проживания в одиночестве у него давно пропало желание бунтовать. Школьную форму хотелось сменить на домашнюю, ветровку повесить на место, а кроссы поставить на полочку, чтобы не валялись под ногами где попало. Он вообще исправно мыл посуду сразу после еды, старался не пачкать ковёр и сохранять в квартире порядок. Такие правила носили гордое название «взрослая жизнь». После того как пачка маленьких чебуречиков была уничтожена, Чифую завалился на кровать, забрался под одеяло, предварительно приоткрыв балкон, чтобы поступал свежий воздух, и уткнулся в смартфон. Сон сном, но не проверить новости нельзя. Вдруг там завтра контрольная какая, о которой он успешно забыл? Но ни контрольных, ни самостоятельных, ни тестов не планировалось. Вся беседа класса была забита дурацкими сплетнями. За час дороги до дома ребятки в группе успели устроить срач, заблокировать друг друга, разблокировать и снова обсудить ту ситуацию с англичанкой и физруком. Сейчас в чате строчили две девчонки, странно флиртуя с другим сидящим онлайн одноклассником. Мацуно что-то слышал о расколе между двумя подругами, причиной которому послужил этот самый парень, но в подробности не вдавался. Несмотря на ориентацию, у него не было ни одной стандартной истории о влюблённости в парня. Нет, вместо этого были другие проблемы. У Чифую просто вставал на других пацанов в раздевалке и в душе, что тоже не есть приятно. Тогда это казалось трагедией, но теперь он считал, что легко отделался. До сих пор иногда возникали мысли о том, что, может, это пройдёт со временем, и он влюбится в какую-нибудь чудесную девушку. Только вот даже самые «сочные», по словам одноклассников, не цепляли. А вот пресс и сильные руки… На сообщении одной из девочек о том, чем вторая занималась вместо биологии в мужском туалете Мацуно закрыл приложение. Поставив будильник на девять вечера и отложив телефон, он улёгся поудобней и закрыл глаза. Однако сна не было уже ни в одном глазу. Он лёг на спину и уставился в потолок. Комната была самой большой в квартире, но всё равно казалась маленькой. Деревянная полуторная кровать у правой стены, у балкона письменный стол, у противоположной стены большой комод со всяким хламом и одеждой, а у задней стены шкаф с книгами. Хорошо хоть ковры не висят, вот честно. «Не понимаю я их. Разве так важно знать, кто кому сосёт? Почему обязательно нужно на ком-нибудь висеть, подкатывать и влюбляться? Это явно не на всю жизнь, так зачем лишний раз себе сердце драть? Что вообще приятного в этих ваших «высоких» чувствах? Мучиться, краснеть, думать о ком-то 24/7 и зависеть от его слов и мнения? Что в этом хорошего? Да, если взаимно, то это, конечно, приятно, но всё равно как-то нелепо». Сделав такие пространные и неясные, но убедительные выводы, Мацуно задремал. А разбудил его мелодичный голос, слышный из приоткрытой двери на балкон. Кто-то играл на гитаре и пел на весь двор. —… И вроде всё как всегда. Всё те же чашки ложки… Чифую сел на кровати и прислушался. —…Всё та же в кране вода. Всё тот же стул без ножки… Затем встал, раздражённо выдохнув сквозь зубы. — … И всё о том же с утра щебечет канарейка… Распахнул балкон. —… Лишь у любви у нашей… И крикнул так, чтобы грёбаный трубадур услышал: — Когда у тебя уже батарейка сядет?! Струны противно скрипнули, и музыка прекратилась. Лишь сейчас Чифую заметил того, к кому обращался. На скамейке рядом с подъездом сидел парень чуть старше его самого. Его лицо почти полностью скрывали длинные чёрные волосы. Вместе с ними на лёгком ветру развевалась красно-чёрная полосатая футболка. Музыкант казался полностью поглощённым тихой мелодией, доносившейся из-под струн обклеенной какими-то наклейками — с высоты третьего этажа было трудно различить — старой гитары. Услышав крик, он прервал песню, поднял голову и ответил низким хрипловатым голосом: — Какие-то проблемы? — Я тут поспать пытаюсь, вообще-то, — начал сразу с наезда Мацуно. В ответ гитарист бодро заметил: — Я панк, мне похуй! Такое высказывание заставило всерьёз забеспокоиться за его настоящую умственную адекватность и будущее физическое здоровье. Потому что бабки, сидящие через подъезд от них, начали оборачиваться на громогласные маты. Чифую чуть снизил громкость голоса: — Слышь, панк, складывай свою шарманку и иди играй дома. Мы тут оперу не заказывали. — К тебе под дверь играть пойду! — огрызнулся в ответ панк. «Вот же уёбок упрямый». — Я тебе гриф знаешь куда засуну? — Туда же, куда я тебе корпус? Мацуно сначал опешил и хотел было возмутиться, как вдруг ему неожиданно стало весело. Еле сдерживая смешок, он ответил уже мягче: — Давай ты просто пойдёшь к себе и займёшься делами, а то правда отвлекает. Вот, незадачливый музыкант согласится и уйдёт, но… — А ты не отвлекайся! А маленького мальчика дневной сон по расписанию? — панк спародировал заботливый тон. — Дать тебе соску, чтобы заткнулся? — Иди нахуй, — не сдержался Чифую. — Больше аргументов нет? — Завались, придурок. Он вылетел с балкона, резко хлопнув дверью. Сон как рукой сняло. Зато остался осадок злости после перепалки с длинноволосым мудилой, и с этим нужно было что-то делать. Выудив из заначки в шкафу открытую пачку сигарет, Мацуно ушёл на кухню, чтобы покурить там в небольшое окошко с подранной рамой. Мелодичное брыньканье на гитаре, вопреки всем надеждам, не закончилось. И, затягиваясь в первый раз, Мацуно услышал преувеличенно громкое: — Вот и помер дед Максим…