До рассвета

Спорю сам с собой: чудак, ну давай дружить.

***

Несмотря ни на что, утром Чифую проснулся под первый же будильник и чувствовал себя на удивление выспавшимся. Да, вчера он сел за уроки раньше, чем обычно, и лёг, соответственно, тоже раньше. Сразу после того, как с улицы перестали доноситься завывательные песнопения. Вырубиться получилось быстро, потому что поспать днём не вышло, и только теперь, когда Чифую сидел за чашкой растворимого кофе и бутербродом, в голову пришли мысли о нарушителе спокойствия.     Вчера Мацуно слишком злился на него, и не успел обмозговать сложившуюся ситуацию, но сейчас понял, почему она казалась странной. Во-первых, этого панка он раньше в своём дворе не видел. Во-вторых, это вообще был чуть ли не единственный человек младше тридцати из тех, что здесь жили. Ну и в-третьих. РАЗВЕ МОЖНО ИГРАТЬ НА ГИТАРЕ ШЕСТЬ ЧАСОВ ПОДРЯД БЕЗ ПЕРЕРЫВА?!      Блондин всерьёз задумался над этим и, прикинув режим людских приёмов пищи, репертуар русской гитарной музыки, решил, что этот черноволосый парень точно какой-то фрик. С грохотом поставив на стол чашку, Мацуно встал и выглянул в окно.     На лавочке у подъезда сидели только бабки-подружки с первого этажа. Отчего-то юноша только разозлился и гневно захлопнул окно. Дожевав бутерброд и поставив чашку в раковину, он подхватил рюкзак и вылетел из квартиры.  — Вот молодёжь пошла! Вечно куда-то торопятся. А в наши-то годы… — завели привычную песню бабки, когда Чифую выскочил из подъезда. — И вам не хворать, тётя Катя! — крикнул он им набегу. — Вот негодник!      Парень весело рассмеялся. Что-то он слишком эмоциональный для раннего утра. Однако светит солнце, макушку приятно печёт, а, чтобы успеть на автобус, нужно за две минуты пробежать триста метров. И пусть он опоздает на алгебру, не впервой. Зато удалось поспать и, что странно, благодаря тому панку с гитарой.       На алгебру Мацуно и правда опоздал, но внеплановый тест сдал быстрее всех, потому что тема попалась лёгкая. Остальные пять уроков пролетели незаметно, и вот он уже шёл к родному автобусу и чуть ли не вслух напевал: — Лишь у любви у нашей села… батарейка… батарейка!    Дорога домой прошла гораздо лучше, чем в прошлый раз, потому что сегодня наушники Чифую не забыл, да и в школе поесть успел. На обратном пути он заскочил в ближайший продуктовый, чтобы пополнить запас чебупелей. Внезапно захотелось ещё и мороженого, и парень, не долго думая, взял два пломбира, одно из которых решил оставить на вечер.      С пломбиром два двора проходить было ещё веселее. Он был так доволен жизнью в тот момент, что сначала даже не обратил внимания на мелодичные гитарные аккорды, раздающиеся со стороны своего подъезда. — … Но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день. И билет на самолёт серебристым крылом, что, взлетая, оставляет на земле лишь тень…     Хрипловатый голос, казалось, звучал прямо у Мацуно в голове. И парень удивился, когда увидел вчерашнего музыканта на старом месте. Тот играл значительно тише, чем накануне, и будто бы мягче. Он задумчиво перебирал длинными пальцами струны и смотрел в пустоту. Чифую неосознанно замедлился, чтобы послушать подольше, и очарованно глядел на шевелящиеся на ветру тёмные волосы. Сейчас он признавал, что играет панк хорошо, а поёт ещё лучше. Весь вчерашний гнев на него исчез в одно мгновение, и Мацуно решительно подошёл ближе. — Эй, мы вчера нормально не познакомились. Я думаю, стоит попробовать ещё раз. Я Чифую Мацуно.     Гитарист поднял голову и уставился на протянутую руку, оборвав песню на середине. — Пошёл ты, — буркнул он и отвернулся.     Чифую удивлённо вскинул брови и убрал руку. — Да что я тебе сделал?      Панк громко фыркнул и махнул рукой. Вали, мол, отсюда. Мацуно на это возмущённо цыкнул, развернулся и пошёл к подъезду, бросив напоследок: — Мудак.     Ответа он не услышал, да и не хотел. Вот честное-честное слово. Совсем неинтересно. В квартиру он вернулся в гораздо более плохом настроении. Чересчур сильно хлопнул дверью, зашвырнул рюкзак в другую часть комнаты, агрессивно запихал бедные чебупели в морозильник и остановился на середине комнаты, скрестив руки на груди.     «Нет, ну как так можно?! Я к нему с миром, а он… — думал Мацуно. — Ну и пошёл нахуй. Больно надо с ним знакомиться».     Но, вопреки своим же мыслям, он приоткрыл окно на кухне, чтобы слышать гитару за окном.

***

Когда розовый закат опустился на город, Чифую уже успел привыкнуть к тихой мелодии струн и, закончив уроки, успел задремать на кушетке. Как вдруг гитара смолкла. Он медленно сел, протирая слипшиеся веки и рассеянно озираясь по сторонам в попытках понять, что произошло. А когда понял и выглянул из окна, двор уже был пуст.  — О как умчался… — поделилась какая-то бабулька со своей подружкой. — Нынешняя молодёжь… Вечно куда-то летят. — Да уж, а за временем-то не угонишься, — вторила ей тем же патетичным тоном другая.     Мацуно раздражённо захлопнул окно и вернулся в кровать.     Этой ночью ему спалось херово. Постоянно слышались какие-то звуки не то сверху, не то снизу. В какой-то момент он почти забросил попытки уснуть и вышел на кухню попить воды. Над потолком громыхнуло. Будто бы что-то тяжёлое уронили на пол. А потом кто-то тонко и пронзительно вскрикнул.      Встрепенувшись, Мацуно ждал продолжения, и если бы оно было, наверняка пошёл бы проверить. Но всё стихло. До самого рассвета дом погрузился в молчание, казавшееся Чифую неуютным и напряжённым. 

***

Вновь не выспавшийся и мрачный, словно предыдущего прекрасного дня и не было, Мацуно вышел утром из дома. Погода тоже, как назло, не радовала. Небо помрачнело. Тополь у подъезда беспокойно шумел, качая ветками. Двор казался вымершим и тусклым, в воздухе пахло дождём. На уроки не хотелось страшно. К тому же Чифую всё ещё думал о том, что слышал ночью. Не то чтобы он не слышал о семейных конфликтах, но почему-то хотелось верить, что в их доме до таких крайностей, как насилие, не доходило. Только ему в голову пришла эта мысль, как на глаза попалась одинокая сгорбленная фигурка с чёрными волосами и грифом гитары, торчащим из-за плеча. Не узнать панка-гитариста было невозможно. На этот раз он сидел не на скамейке, а на бордюре и по-прежнему перебирал пальцами струны. Звучало ещё тише, чем накануне. Это снова был Цой. В версии панка он воспринимался ещё грустнее, чем обычно. Нет, Чифую не собирался подходить к нему снова. О каких вторых шансах может идти речь?! Пусть этот… бард уличный… катится куда подальше. Нет, Чифую не собирался. Но подошёл. Подошёл, остановился в стороне, так, чтоб было не видно. Залип на бегающие по струнам длинные сухие пальцы с кривовато подстриженными ногтями. Залип на твёрдой линии подбородка и чёрных прядях, заправленных с одной стороны за ухо. А потом заметил на острой скуле большой тёмный синяк. В животе что-то сжалось. Мацуно поплохело. Так и не рискнув приблизится, он развернулся и ушёл в сторону остановки. Вплоть до поворота из-под густых чёрных прядей его спину сверлили тёмные глаза.

***

В классе целый день стоял надоедливый шум. Май, тепло, солнце, зелень и приближающийся конец года нагревали шальные подростковые головы, распаляли воображение и гормоны. Энергия, казалось, выплёскивалась прямо из ушей и ноздрей. Чифую почти что мог её видеть. Одноклассники кричали, гомонили, обсуждали что-то шумно и активно. Их буквально трясло от переизбытка сил — едва не подпрыгивали на стульях. Только сам Мацуно, несмотря на прекрасную погоду, не мог найти в себе энергии. Даже сейчас, когда класс умудрялся перекрикивать стерву-физицу, он рассеянно смотрел в окно и не мог найти себе места. Мысли по каким-то странным причинами занимал панк с подъезда. Кто он? Сколько ему лет? Где учится? А может, работает? С кем живёт? Как давно играет на гитаре? Кто научил? Какая любимая песня? Откуда… синяки на скулах? В конце концов Чифую не выдержал. Осторожно вырвал из тетради лист, взял карандаш и начал выводить тонкие линии на клетчатой бумаге. Рука будто бы двигалась сама. Листочек заполнялся хаотичными грубоватыми черточками и штриховками. Получалось удивительно точно. Наверное, потому, что образ панка накрепко впечатался Чифую в мозг. Приходилось прятать рисунок от зоркого глаза физицы и от любопытных носов одноклассников, но к концу урока всё было готово. Под раскидистым родным тополем, на котором Мацуно уже изучил каждую веточку, сидел на скамейке карандашный панк. Его ноги лежали одна на другой, пальцы зависли над еле различимыми чёрточками струн гитары, длинные волосы слегка колыхались на ветру. Чифую не пытался повторить черты его лица или добавить каких-то подробностей. Он и рисовал-то не так хорошо, да и не делал этого давно. Однако от рисунка прямо веяло их родным двором. Если закрыть глаза и уткнуться в тетрадный лист лицом, то можно было даже почувствовать запах: мокрые окурки, земля после дождя, свежая магазинная выпечка и мятный чай. Сделать это Чифую не решился — просто аккуратно сложил листик и засунул в карман, подальше от любопытных носов одноклассников и зоркого глаза учительницы. Мысли о панке никуда не исчезли. Еле-еле у него получилось дождаться конца уроков. Мацуно собрался в рекордные сроки и быстро покинул школу, ловко лавируя в толпе стремящихся к выходу младшеклассников.       Домой он тоже ехал почему-то во взволнованном состоянии. Казалось, что нет времени даже на то, чтобы зайти за булочками, мороженым или, на худой конец, дошиком и дополнительным запасом чебупелей. И Чифую не пошёл. Он устремился сразу в родный дворик, отчего-то торопливо, впопыхах.      Его, наверное, удастся застать снова.       Но двор был пуст. Только скамейка, несколько котов, греющихся на солнце и шелест раскидистых ветвей тополя. Не хватало панка с его старенькой гитарой.      Пока Мацуно проходил мимо, к двери в подъезд, настроение почему-то упало. По прокуренной лестнице он поднимался в несколько раз медленнее, чем шёл до этого. Материл полушёпотом огромное количество сбитых ступенек. Материл ключ, отказывавшийся влезать в замочную скважину. Материл несколько оставшихся чебупелей: схуяли их так мало-то?       В родимой кровати почему-то не спалось. Мешала тишина.      Про себя Чифую посмеялся: «Позавчера уснуть под кривое трыньканье не мог, а теперь не выходит без него».      В тишине он сел за уроки. В тишине доел оставшиеся чебупели. В тишине позалипал в телефон. В тишине заварил себе любимый мятный чай и, сев на подоконник, уставился за окно. На скамейке всё ещё были только коты.      А потом на лестнице что-то оглушительно бабахнуло. Мацуно вздрогнул, мгновенно вспомнив ночные звуки. Послышался чей-то неразборчивый крик и снова грохот.     Поставив чашку на стол, Чифую нацепил старые тётины тапочки с зайчиками и вышел в коридор.      Там снова стояла тишина. Гроза миновала, и так что казалось, что её и не было. Лестничная клетка выглядела ровным счётом так же, как и несколькими часами ранее. Как вдруг Чифую заметил этажом выше сгорбленную длинноволосую фигуру. До жути знакомую.       Не теряя ни минуты, он поднялся и завис у стены, на безопасном расстоянии. Мацуно не совсем понимал, что собирается сказать или спросить, и выдал нейтрально-вежливое: — Всё в порядке? — А что, не видно? — раздался из-под копны смоляных прядей язвительный ответ.  — Просто эти стуки, грохот и крики… Что ночью, что сейчас. — Ты бредишь, — резко вскинул голову панк.     На его скуле действительно красовался крупный синяк. Тёмные глаза — получше их цвет рассмотреть не получалось — гневно блестели.  — Да нет, я точно слышал! — распалённо заявил Мацуно. — Подумал, что, возможно, могу чем-то помочь. — И что ты сделаешь, изволь спросить? — скривился панк. — Вежливо попросишь не мешать спать? Малыш соблюдает режим… Как мило.      В глубине души неприятно кольнуло обидой. Чифую нахмурился. — Может это ТЕБЕ стоило бы быть повежливей? Я предлагаю помощь, ничего не мешает просто…     Слова так и остались невысказанными, когда панк вскочил и со всей силы толкнул Мацуно в грудь. Тот больно ударился спиной о стену и охнул. Но отвернуться ему не дали. Патлатый гитарист схватил его за плечо, заставляя выпрямиться, и наклонился близко-близко.      «Тёмно-серые, — промелькнуло в голове у Мацуно, когда он увидел чужие глаза всего в двадцати сантиметрах от себя. — С чем-то золотым и бордовым. Похоже на пыльный уличный кирпич на солнце. Жуть».     У панка были удивительно красивые точёные черты лица. Весь гнев выражали только горящие глаза, тёмные подвижные брови и искажённая линия губ. Он был до ужаса красивым.      Настолько, что Мацуно охренел и залип, дёрнувшись, как безвольная кукла, когда его толкнули. Не пришёл он в себя и тогда, когда прямо в лицо процедили: — Слушай сюда, блять, и запоминай. Будешь совать нос не в своё дело — я тебе его сломаю. Понял меня? — панк чуть отстранился, дожидаясь ответа. Только вот Чифую был слишком удивлён и заворожен. — Понял, я спрашиваю?       Сильные руки тряхнули его ещё раз. Только Мацуно немного очухался и попытался кивнуть, как сверху, за два лестничных пролёта от них, донёсся тонкий женский голос: — Баджи! Где тебя черти носят? Баджи Кейске, блять! Давай домой!      С губ панка сорвался раздражённый вздох, и он отпустил Чифую.  — Будем надеяться, что ты понял, малыш, — грубо бросил Баджи Кейске, прежде чем прыгучим быстрым шагом устремиться вверх по лестнице.      Чифую проследил его исчезающую в пролётах спину и шумно выдохнул. Всё это время он почему-то не дышал и уже успел забыть все оскорбления, которые услышал в свой адрес.      В их богом забытом захолустье, в старой никому не нужной хрущёвке, впервые появился кто-то интересный, пусть и такой жуткий.