До рассвета

Приходишь, чтобы проститься

И снова уйти.

***

Если сначала Чифую показалось, что до рассвета ещё достаточно времени, то он жестоко ошибся. Оказалось, что «до рассвета» рядом с Баджи сравнимо с секундным зрительным контактом, с мимолётным прикосновением губ, с одним коротким вдохом.      Этого вдоха, как и взгляда, и прикосновения губ, было крайне мало. Крайне мало Баджи и проведённого рядом с ним времени. Впоследствии Чифую корил себя за то, что после секса не устоял и провалился в сон, впустую потратив драгоценное время.       Они проспали часа два, проснулись в обнимку и больше не разрывали соприкосновения. Был это поход за чаем, переворот на другой бок, курение на балконе или игра на гитаре — их тела всё равно оставались соединёнными хотя бы кончиками пальцев.       Мацуно казалось, что так он сможет слиться или срастись с Кейске воедино, и тот не уйдёт, не бросит, не оставит. Не растворится в воздухе с первыми лучами солнца.        Они оба говорили о родителях и о детстве. Говорили тихо-тихо, почти шёпотом. Чифую рассказывал то, что не рассказывал прежде никому, а Баджи слушал так, будто эта информация решала всю его дальнейшую судьбу.       А потом он признался, что до последнего не хотел приходить. Рассказал о том, почему послал Чифую у магазина, почему игнорировал, почему не отвечал на записки, почему всегда уходил с рассветом и пропадал. Видите ли, не желал, чтобы Мацуно привязывался и испытывал боль после неминуемого прощания.      В ответ на признание Кейске получил молчание и короткое отрицательное покачивание головы.      В глубине души Мацуно понимал, что его болезнь уже на слишком запущенной стадии, чтобы отпустить просто так, без боли и ощущения гадкой пустоты под рёбрами.      Он гнал от себя эти мысли. Вообще любые мысли, если честно. Всё свободное в сознании место он планировал заполнить Баджи, его жизнью, его прикосновениями, его словами, его мягкой полуулыбкой, его странными глазами и урчащим шёпотом. Наверное, неправильно было позволять кому-то занять такое важное место в жизни. Неправильно было отдавать ему всего себя во всех смыслах.       Мацуно чувствовал, что Баджи делает его целостным, заполняет не только в физиологическом плане.     Опрометчиво. Рискованно. Напрасно.       Всё это твердило подсознание, когда Мацуно в очередной раз отвечал припухшими губами на поцелуй Кейске.  — Не отпускай, — сбивчиво пробормотал он, когда панк потянулся за гитарой.       Выбор слов больно резанул по обнажённым искренностью внутренностям. Но тот понял и не отстранялся.    Баджи лежал на груди Чифую и позволял ему обнимать себя за шею, пока аккуратно перебирал струны. В этот раз из-под пальцев лилась смягчённая Земфира.      Такая близость была немного слишком, и Мацуно приходилось заставлять себя дышать и не бояться этими звуками прерваться прекрасную мелодию.       Сероватые утренние сумерки прошли в море хрипловатого голоса Баджи, вслух рассуждающего о всяких бредовых вещах. В смысл слов Мацуно не вникал, но ловил каждый тон знакомого голоса и перебирал чёрные пряди на устроившейся у него на бедре голове.      Он не переставал касаться Баджи до конца. Держался за его мозолистые пальцы до самой двери. Окинул его внимательным взглядом на пороге, потом пихнул куда-то в грудь все многочисленные рисунки, накопившиеся за время знакомства, и отпустил.      Грудь мгновенно сдавило тисками, а клубящиеся внутри тепло и нежность заменила оглушительная пустота. Чифую закрылся, не позволяя себе цепляться за рукава чужой одежды и умолять. Отвернувшись, он выдохнул: — Уходи.      А когда нашёл в себе силы повернуться вновь, Баджи уже исчез за закрытой дверью.

***

— Что-то ты не сильно рад меня видеть, — донеслось сквозь плотную плёнку пустоты до Чифую.       Он вздрогнул и обернулся, провожая рассеянным взглядом тётушку, тащившую на кухню какие-то пакеты. Как она так быстро вернулась? Прошло ведь всего…      За окном уже золотилось предзакатное солнце. Как бы ни старался, Мацуно не мог вспомнить, что делал весь день. — Привет, — выдавил он, пытаясь справиться с болезненным выходом в реальным мир из вакуума внутри.  — Опять питался какими-то объедками, — недовольно проворчала тётя. Она бодро открывала и закрывала полочки, проверяла состояние холодильника, духовки и раковины. — Хоть раз макароны сварил?  — Да. — Хорошо, потому что язва желудка в шестнадцать — не очень приятный подарок.        Чифую следил взглядом за тем, как она ходит туда-сюда из прихожей в кухню, раскладывает продукты и ставит чайник. Слушал её ворчание по поводу клумб тёти Кати и запаха сигарет в подъезде. Он просто позволял звукам проходить сквозь мозг тут же улетучиваться прочь, пока тётушка не села напротив, безмолвно поставив между ними две чашки ароматного мятного чая. — Ну, говори.       Поднимать голову и встречаться с её цепким внимательным взглядом не хотелось.  — О чём говорить? — О том, что тебя волнует, конечно! — возмущённо всплеснула руками женщина. Вопреки всему, Чифую посмотрел на неё. И почувствовал, как что-то внутри рушится, стоило увидеть в глубине таких же голубых, как у него самого, глаз беспокойство. — Каждый раз, когда я возвращаюсь из поездки, ты, невыносимый ребёнок, начинаешь ворчать о том, что только-только начал наслаждаться свободой. А тут молчишь, как партизан на допросе.      В кухне повисло долгое молчание. Мацуно смотрел в окно, на противного голубя по ту сторону стекла. Не выходило выдавить из себя ни единого звука. — Чифую, — вновь позвала тётя. Наигранное раздражение в её голосе сменилось мягкой осторожностью. — Ты не обязан что-либо мне рассказывать, но, прошу, помни, что я рядом и всегда готова выслушать.       Так и не добившись от племянника ответа, она со скрипом отодвинула стул и поднялась, как вдруг тот прошептал: — Он ушёл.       Тётя медленно вернулась на место и кивнула, показывая, что слушает.      Слова полились изо рта Мацуно бурным нескончаемым потоком, будто прорвали дамбу. Он рассказывал обо всём: о скамейке во дворе, о гитаре, о песнях, о перепалках, о матери Баджи и о названном отце, о вечерах и ночах на этой кухне, о том самом поцелуе на балконе, о ссоре и о… прощании.       Казалось, всё это было одновременно в прошлой жизни и ровно пять минут назад. Чифую чувствовал себя так, словно ему заживо сдирают кожу. В какой-то момент он начал яростно кричать и крыть Баджи многоэтажным матом, потом понял, что по щекам текут слёзы и заплакал ещё сильнее. Слова тонули в бесконечных всхлипах. Мацуно говорил не то и не о том, сбивался и перескакивал с темы на тему, бесясь от этого только больше, но тётя, похоже, понимала.      Он выдохся и, обессиленный, уронил голову на скрещенные руки, мелко подрагивая.  — Не надо было… говорить всего этого…      Тётушка только коротко вздохнула и выудила у него из пальцев полупустую чашку с остатками чая.  — Ты не спал всю ночь. Пойдём, я уложу тебя.     И Мацуно позволил. Вместе они прошли в спальню. Тётя задёрнула шторы и присела на край кровати. Она невесомо погладила его по волосам, когда Чифую снова заплакал, вспомнив, что происходило в этой комнате всего сутки назад.  — Ты злишься на него? — Да. Но я не должен. Он ведь всё объяснил и… — Ты имеешь полное право злиться, Чифую, — от этих слов на языке возникла горечь. — Даже если у него были причины, это не значит, что тебе не может быть больно.  — Это пройдёт?       Он не знал, хочет ли, чтобы проходило. — Может, ты ждёшь, что я скажу, что ты ещё молод и у тебя вся жизнь впереди. Ты прав, именно это и скажу. Но не мне решать, отпускать его или нет. Можно убедить себя, что такое бывает только раз, а можно превратить его в светлое воспоминание о своей юности и идти вперёд, пользуясь опытом, который ты получил. Всё зависит от твоего желания. В твоём возрасте пока ещё возможно сделать выбор.       Возникшую тишину нарушали только стихающие всхлипы. Когда удалось восстановить дыхание, Чифую спросил: — Как думаешь, я ему нравился?  — Да, — не задумываясь ответила тётушка, — ты ему нравился.       Она не стала говорить, что, вероятно, Баджи её племянник нравился даже больше, чем ему самому Кейске. Женщина могла только гадать, что чувствует неизвестный панк прямо сейчас и чего ему стоило принять такое решение: отойти в сторону, дать дышать, позволить попрощаться. Все эти мелочи, вкупе с рассказами о его поведении в последнюю ночь, свидетельствовали о том, что Баджи был готов принять на себя всю злость, гнев и обиду, которые на него могли вылить.      Такие чувства приходится выдирать из груди, не жалея ошмётков сердца, уж она знала. И была благодарна незнакомому парню за то, что тот успел показать её мальчику, её Чифую.       И всё же Кейске не был её ребёнком, поэтому тётушка не думала о нём.       До самого рассвета она сидела рядом с притихшим и умиротворённо засопевшим во сне Мацуно, отгоняя от него любую боль и отчаяние. Она никогда не сможет забрать их себе и оградить своего ребёнка от всех трудностей, которые приносит жизнь, но может быть рядом, подставить плечо, выслушать, напоить чаем и уложить спать, если будет нужно. И этого будет достаточно, чтобы он сумел подняться и идти дальше.