До рассвета

Улицы нас не забудут, будут искать в лицах прохожих Тех, кто рядом и нет, таких не похожих до пепла и дрожи

***

Баджи снова пропал, но на этот раз всё было иначе.     Да, Чифую привык к такому его поведению, но раньше это не ощущалось ТАК. Сначала они не были настолько близки, потом сохранялась гарантия дальнейшего общения — теперь же у него не было ничего. Ни малейшего понимания о нынешнем положении дел.       Баджи поцеловал его и пропал. Чифую ответил ему со всей юношеской пылкостью, на какую был способен, а Баджи пропал.       Искать его и пытаться поговорить было страшно. Оставаться в неведении — ещё страшнее. За те несколько суток, прошедших с той ночи, Мацуно успел возненавидеть собственный мозг. Эта мразь, как назло, раз за разом подкидывала новые оправдания для исчезновения панка.      Может, он по пьяни забыл, что произошло? Может, Мацуно настолько плохо целовался? Может, от него слишком сильно пахло алкоголем? Может, Кейске просто хотел близости и не важно, с кем именно? Может, пожалел о случившемся и боялся ранить молодое сердце?      Но, даже если так, — пусть. Чего Мацуно заслуживал точно, так это объяснения. Пусть оно ранило бы. Это лучше, чем оставаться в неведении.       Каждый день перед тем, как выйти из дома, он замирал на лестничной клетке, прислушиваясь к звукам наверху. Каждый день по возвращении делал то же самое. А потом, в очередной раз ни уловив хриплых ноток голоса Баджи, открывал окна в квартире нараспашку, дожидаясь мелодичной гитарной музыки.       На пятый день он совершил прыжок в опасное и неизвестное: подошёл к бабулькам-ворчуньям у соседнего подъезда. На вопрос о том, не видели ли они того самого длинноволосого стрёмного музыканта одна из них ответила: — Это чучело болотное? Да уж пару дней как прячется где-то. Наверняка обкололся чем-то и валяется под забором.  — С чего ты взяла, Галина? — спросила у неё другая. — А разве не видно? Да тут всё понятно с первого взгляда. Нар-ко-ман, — со знанием дела пояснила та и мирно сложила ручки на груди.      Чифую подавил возмущённое «Баджи не такой!» и сглотнул. Спорить было бессмысленно.     Бабульки синхронно вздохнули. Выходило у них всегда настолько тяжело и обречённо, что казалось, будто все проблемы мира разом свалились на их дряхлые плечи. — А родителей вы его хоть раз видели? — подала голос после тяжёлой паузы третья — тётя Катя. — Вот и я нет. Сирота. Бедный мальчик. — Ты слишком снисходительна, — укорила первая, не удосужившись даже открыть глаза. — Мамашка у него есть. Шмара та ещё. Видела её хахаля тут вчера. Вон на той скамейке со своими друзьями сидел.       Внутренне Мацуно похолодел. А вдруг у Баджи проблемы? Вдруг ему нужна помощь?       Найти его теперь было ещё нужнее.       Номер квартиры панка он не знал, но знал хотя бы, где тот может появиться. Весь вечер Чифую потратил на то, чтобы придумать коротенькую записку. Он понимал, что это глупо и неэффективно, но не мог не попытаться.       Продублировав записку, он сложил оба листочка и написал на изнанке каждого большими буквами имя Баджи. Один положил под пепельницу на пролёт выше своего этажа, а вторую прижал камушком, разместив на скамейке.       Высидеть в тот день в школе казалось почти невозможным. Мацуно чуть не умер несколько раз кряду, прежде чем смог вырваться и помчался на автобус.       Как же сильно ему хотелось найти ответ на свои послания под дверью. Это ведь было не так трудно, да? Просто «да» или «нет» в ответ на краткую просьбу поговорить. Этого было бы достаточно.        Он обшарил каждый уголок старой скамейки и тщательно осмотрел лестничный пролёт. Записок не было. Ответа тоже. Даже общественная пепельница исчезла.       Чифую попробовал ещё раз. Вновь не добившись результата и не встретив Кейске, он решил забросить эту идею.       Выходило плоховато. Прошла целая неделя. Мацуно в порыве гнева выкинул весь мятный чай, но на следующий день купил новую пачку. Пять раз прогонял с подоконника того самого облезлого голубя, который когда-то привлёк внимание Баджи. Нарисовал два его портрета, смял их и выкинул. Дрочил на него дважды. Всего дважды потому, что после первого раза гнев и обида только усилились, и пришлось делать перерыв, а второй раз случился потому, что удержаться было трудно. Если подводить итог, Чифую уже всерьёз задумывался над тем, чтобы караулить Баджи на лестнице или у подъезда: не мог же он вообще не выходить из квартиры. Не меньше беспокоили и редкие крики, эхом отражавшиеся от тонких стен дома. Несмотря на гнев, хотелось верить, что у придурошного панка всё в порядке.       Распорядок дня превратился в нечто до ужаса простое и сумасшедшее. Школа – попытки избавиться от эмоций и мыслей – дом – попытки избавиться от эмоций и мыслей – уроки – попытки избавиться от эмоций и мыслей – сон. И по-новой. Мацуно уже почти привык, но цикл вдруг прервался.       С Баджи он столкнулся случайно. За углом дома. Мацуно шёл в магазин, а Кейске, видимо, возвращался оттуда.      На мгновение они оба замерли, поражённо разглядывая друг друга. В жутковатых глазах панка мелькнуло что-то странное и тут же исчезло, сменившись холодным равнодушием.      Чифую не позволил себе осознать эту эмоцию и схватил Кейске за рукав лонгслива, не позволяя уйти.  — Куда ты пропадаешь? — спросил он, хотя с языка рвалось «зачем».       Баджи недовольно нахмурился. — У меня вообще-то есть своя жизнь. — Да, но… — удержать его нужно было любой ценой. Это ощущалось на подсознательном уровне. — Мы можем поговорить? Пожалуйста.      Видеть, как он морщится, будто от зубной боли, было неприятно. — Зачем? — в конце концов сказал Кейске.     «Это я должен говорить «зачем»! Откуда я знаю, зачем?! — мысленно возмутился Чифую. — Зачем поцеловал? Зачем ушёл и пропал? Зачем игнорируешь и избегаешь?» — Потому что я хочу понять, — воскликнул он. — То, что произошло на балконе… Ты меня…      Мацуно смолк, слова застряли в горле. На долю секунды лицо Кейске помрачнело, а потом снова стало отстранённым.  — А, об этом… — медленно проговорил он. — Удивительно, что ты помнишь… Так и что?  — Ну…      Зачем? Зачем? Зачем?  — Ты не жалеешь там? Об этом.      Баджи фыркнул, хотя Мацуно, лично, это смешным не казалось. — А о чём там жалеть можно? Считай, ничего и не было.      Дышать стало труднее. Казалось, под рёбрами раскрылась глубокая рваная рана. Найти в себе силы выдержать спокойный тон было труднее, чем Чифую ожидал. — Да… Да, ты прав, — выдохнул он и отступил. — Чего я запариваюсь вообще. — Ну вот и ладно. Бывай.      Кейске ушёл в сторону дома, а Мацуно, как бы ни хотел, не смог заставить себя пошевелиться.

***

В тот вечер он плакал. Бессильными и жгучими слезами. Злые и противные, они выходили вместе со всхлипами и дрожью. Чифую сидел на кухне на полу и, прижав к себе колени, мелко трясся.    Хотелось найти Баджи снова и ударить. Или ударить себя. За то, что такой наивный и глупый, за то, что решил, что этот поцелуй мог бы что-то значить. За то, что хотел, чтобы он что-то значил.      «Для него ты ребёнок. Просто развлечение. Случайный знакомый. Ты не можешь винить его в том, что он ничего не почувствовал», — говорил себе Мацуно.       Помогало плохо. Вечер, проведённый на полу под подоконником, плавно перетёк в ночь на диване. Кроме гнева и угроз всем подряд, были ещё слёзы, сыгранные Баджи песни из трещащего динамика телефона, торги с самим собой, десятки прокрученных в голове вымышленных сценариев всех их диалогов, грусть, обида и ноющая от тоски грудь. За окном уже начинало светать, когда Чифую, наконец, выдохся и уснул, свернувшись калачиком под пледом.       Утро после той ночи наступило прямо на него, и Мацуно решил не идти в школу. Хоть раз же он мог воспользоваться тем, что остался в городе один. Даже повод нашёлся.       День прошёл в тумане, назойливых мыслях, от которых не выходило избавиться, тупой боли и литрах мятного чая. Попытка выкурить сигарету закончилась тихими слезами, и дело было заброшено.       Мацуно не мог понять, почему испытывает столько всего из-за… кого? Левого парня с подъезда, который мелькал пару раз там и сям в последние две недели? Почему же так больно, если срок в две недели вообще не сопоставим со сроком в шестнадцать лет?      Может, дело было в том, что Баджи особенный. Отбитый на всю голову, неповторимый, красивый, одним своим видом привлекающий, как редкое природное явление.      Боль от таких мыслей усиливалась, и Мацуно рисовал. Кейске снова только один раз, потому что уже на середине процесса в глазах помутнело, а на бумагу упали несколько капелек со щёк. Потом это были в основном сюжеты песен, которые он пел. Пачка сигарет в кармане потрёпанной кожаной куртки, пыльные ржавые батареи или удивительно красивый город.      Именно городом Чифую занимался дольше всего. Полная картина заняла несколько дней, входе которых он и не заметил, как на душе стало легче. Баджи всё так же не попадался на глаза, и это помогало не бередить рану. Но, в то же время, мысли о том, что он здесь, где-то рядом, в этом доме, умиротворяли. Может, Чифую его вообще придумал, кто знает?       Нет, несколько раз они, конечно, сталкивались. Один раз, когда Мацуно не мог уснуть и решил выйти прогуляться на рассвете, а второй, когда помогал тёте Кате затащить на её верхний этаж гостинцы от племянников. Оба раза эти встречи вышли странными и скомканными. И в каждую из них Баджи сначала две секунды пялился ошеломлённо, а Чифую застывал на месте, не в силах выйти из ступора. Потом они сухо кивали друг другу, тихо здоровались и расходились.      «Если бы тот поцелуй ничего не значил, так бы не было», — пришло как-то в голову Мацуно, но он с усилием отогнал эти мысли, чтобы не давать себе лишней напрасной надежды.      Возвращение тёти приближалось. Только вот растянуть одиночество отчего-то не хотелось. Свободное время Мацуно коротал за рисунками на песни, которые играл Кейске. Больше ничего делать не выходило.      Когда до приезда тёти остался всего какой-то день, Чифую сидел за столом и бездумно потягивал чай, сверля взглядом стену. Рука с шариковой ручкой зависла над домашним заданием по алгебре и отказывалась выполнять его.      Сначала показалось, что короткий стук в дверь ему померещился. Потом подумалось, что тётя вернулась раньше. Мацуно мгновенно отмёл этот вариант: она бы точно-точно написала сообщение, а может и позвонила бы племяннику, чтобы сообщить радостную весть. В мозгу, как по сигналу, вспыхнуло: Баджи!      Но как это возможно? Он ведь всегда молотит в дверь так, будто поставил себе целью снести её с петель. Да и стучать ему, в общем-то, незачем.       Чифую пришёл к выводу, что это могут быть соседи, курьер какой или просто забавляющиеся дети, и со вздохом пошёл открывать.    Головой он ещё не успел осознать, но вот сердце среагировало моментально, стоило только увидеть в малюсеньком проёме длинные чёрные пряди. Рефлекторно захотелось захлопнуть дверь, запереться на семь замков, забаррикадироваться и забиться под диван. Но руки уже сделали противоположное. — Привет, — Чифую старался звучать бодро и безмятежно. Выходило явно херовато. — Что-то случилось?  — Да нет вообще… — как-то неуверенно проговорил Баджи. — Так, просто. Сказать тебе кое-то надо.      Что-то мрачное и злое, свернувшееся в глубине души, просило спросить: «Зачем?» Точно так же холодно и равнодушно, как это сделал сам Кейске ранее. Заставить его почувствовать эту обиду и боль.     Но Мацуно смог выдавить из себя только неразборчивое мычание и отступил, пропуская гостя.       Гитара была при нём. Как и полосатый лонгслив. Баджи снова мялся возле кухни, как делал это перед их взаимным извинением. Казалось, с того момента минула целая вечность.       Однако в этот раз Мацуно не стал его торопить или подбадривать. Он отошёл к плите и опёрся на стойку, незаметно вцепившись в столешницу пальцами.        Баджи с наигранным любопытством осматривал квартиру, будто бы изучая заново или перепроверяя, не изменилось ли здесь что.  — О, это алгебра? Всегда её ненавидел.       Отголоски фразы быстро потонули в удушающей тишине. Прерывать его мучения Чифую не собирался. Видимо, Кейске сам понял, что это какой-то бред, поэтому рассеянно хмыкнул себе под нос и поднял голову.      Только сейчас, в свете закатного солнца, удалось заметить, как устало он выглядит. Под красивыми глазами залегли тёмные тени, скулы выделялись ещё сильнее, на лбу появилась лёгкая морщинка, будто бы в последнее время он часто хмурился. Плечи ссутулились. С лица исчезла дикая жизнерадостная бодрость — весь панк как-то поник. — Короче, ладно, — прозвучало слишком сипло и тихо. — Я пришёл попрощаться, — внутри Чифую что-то рухнуло. Мрачное и злое растворилось без следа. — Если честно, я даже пытался репетировать, но получилось… — Стой. Что?  — Уезжаю. Я ж в уник не пошёл, так что придётся в армию. Оставлять здесь маму, пока эта ебанутая мразь ошивается рядом, нельзя. Увезу её, пусть лучше в клинике лежит, пока меня нет.        Под рёбрами разливалось противное ощущение. Что-то пустое и глухое. Будто бы в грудь засунули стеклянный шар. Сердце теперь колотилось о него, а удары отдавались в ушах гулким эхом. — Когда? — вдавил Мацуно. — Завтра. Поэтому и пришёл. Хотел сказать тебе спасибо за всё, что ты сделал для меня. У меня ведь, по сути, особо нет друзей. — Баджи. Тот поднял голову и уставился на подошедшего ближе Чифую.      Мацуно ещё никогда не ощущал настолько противоречивых эмоций. Его разрывало от желания помочь Баджи, гнева на обстоятельства, непонимания, тихого, но мощного отчаяния и необходимости сделать хоть что-то, чтобы признаться.      Поэтому он плюнул на всё это и, зачем-то стянув футболку, спросил в лоб: — Я тебе нравлюсь?       От собственного идиотизма тут же захотелось кричать, но Чифую подавил в себе это желание, едва заметил, каким взглядом Кейске окинул его торс. — Чифую…      Он тут же отвернулся и устало сел на стоящий рядом стул. — Ответь на вопрос.      Мацуно хотелось, чтобы это прозвучало уверенно и требовательно, но вышло тихо, почти что умоляюще.      На пару долгих мгновений кухня погрузилась в монолитную тяжёлую тишину. А потом Кейске резко притянул Мацуно к себе за бедро и поднял голову. — Да, ты мне нравишься. Ты просто…       Вместо слов он провёл пальцами по обнажённой груди от ключиц до рёбер. По коже пробежала мелкая прохладная дрожь. Чифую не просто не видел на лице напротив прежней холодной отстранённости — он видел что-то другое. Совсем другое. Не просто мягкость или насмешливость, а что-то более глубокое, искрящееся и колющее.      Дыхание сбилось. Он шумно выдохнул и осторожно опустился к Кейске на колени, наблюдая, как его глаза расширяются от удивления.      Между их телами оставался всего с десяток сантиметров, однако сократить их было страшно. Решительность схлопнулась и исчезла, уступив место смущению, неуверенности и сомнениям.      Времени слишком мало. Слишком много потерянных возможностей. Слишком тонкая грань. Слишком хрупкое равновесие. Мацуно казалось, что если Кейске промолчит ещё секунду или отстранится хотя бы на сантиметр, то он куда-то рухнет.       Тут подбородок обхватили чужие сухие пальцы. Баджи заставил его посмотреть себе в глаза. — Уверен?      Причудливые глаза сияли, требуя «да» в ответ, однако расстояние, так и не ставшее меньше, кричало о том, что это необязательно. Любой ответ станет верным.      Мацуно сглотнул, порывисто кивнул и сам сократил бесконечные сантиметры, разделявшие их губы.      В этот раз вкус Кейске не стирался едким спиртом. Теперь удалось различить в нём ещё и ягодную жвачку и лёгкие нотки мяты, помимо привычного горьковатого табака. Никакие предыдущие поцелуи, даже тот пьяный на балконе, нельзя было сравнить с этим. Баджи целовал глубоко и вдумчиво, будто бы концентрируя всё своё существо на их сплетающихся языках. Чифую зарылся пальцами ему в волосы и тянул на себя, а его за талию притягивали в ответ.       От ощущения скользящих по спине ладоней тело дрожало. Хотелось ещё больше, ещё ближе. Однако он, вопреки желаниям, разорвал поцелуй и, прислонившись лбом ко лбу Кейске, прошептал: — Почему мы… ты… я не… Можно же, чтобы… я хочу… — Тише, — прошептали в ответ.      Мацуно послушно замолчал, закусив губу. Он чувствовал себя оголённым проводом. Щёки и шея пылали ярким пламенем. Сердце грохотало в ушах. Хотелось всего и сразу, суматошно, сумбурно. Главное — не останавливаться, не разрывать соприкосновения.      А Баджи почти не дышал. Он выглядел удивительно спокойным и умиротворённым.  — Мы делаем это так, как я скажу, — проговорил он тихо, но твёрдо. — А ты, если почувствуешь, что что-то не нравится, плохо или неприятно, сразу говоришь мне. Договорились?  — Да, — выдохнул Чифую.       В этот раз Баджи был настойчивее. Его ладони, до этого ненавязчиво гладившие спину, теперь скользнули по груди, прошлись по бёдрам и легли на задницу, тем самым заставляя Мацуно придвинуться ближе.      От осознания чужого возбуждения бросило в жар, волной прошедшийся по всему телу. Мысли плыли и растворялись, не успевая толком возникнуть.      Кажется, в какой-то момент Чифую осмелел и требовательно потянул за знакомый лонгслив, а потом осторожно на пробу коснулся оголившейся белой кожи.     Он был уверен, что Баджи будет настойчивым и резким и уж точно не станет нянчится с ним и прерываться. Только вот Кейске, дышащий сбито и тяжело, терпеливо ждал, пока Мацуно смотрел на свою ладонь, под которой поднималась и опускалась чужая грудная клетка.      Когда он резко провёл рукой вниз, до самого ремня на джинсах, Баджи глухо выдохнул, подался вперёд, крепче вцепившись в бёдра Чифую, и укусил его за шею.      Мир потонул в новых ощущениях. Всё стороннее перестало существовать. Были только губы, выцеловывающие на шее узоры, тихие стоны и уверенные, но мягкие прикосновения.      В какой момент Баджи поднялся, а Чифую повис на нём, обвив ногами талию, понять не удалось. Оставалось только вцепиться, слепо отдавшись очередному поцелую, и надеяться на то, что удастся не повалиться где-то по пути в спальню. Они оба тихо посмеивались, пытаясь стянуть с себя оставшуюся одежду. А когда это удалось и Мацуно оказался вжатым в кровать, Кейске поднялся на руках и внимательно посмотрел на него сверху вниз.      Его распущенные чёрные волосы спадали в обе стороны, образуя своеобразный купол, закрывавший их от всего остального мира.     В сумеречном свете из-за окна на его лицо ложились тени, однако Мацуно видел всё. В особенности совершенно несвойственную чертам Кейске мягкость. — Доверишься мне? — произнёс он хрипловатым голосом. — Да, — одними губами Чифую.       И вновь провалился. Только в этот раз в ослепительную нежность.       Никто и никогда не держал его так аккуратно. Не так, как будто он был хрустальным и чуть что мог развалиться на кусочки, а так, будто был сокровищем, которое агрессивный панк со двора хотел прижать к себе и никому не отдавать.      Мацуно помнил, как подавился собственным стоном, когда чужая рука обхватила его член и плавно провела вверх вниз. Помнил, что хватал ртом воздух и буквально захлёбывался в нежности, сквозившей в каждом движении. Помнил, как успел подумать: «Откуда у него смазка?» — когда внутри оказался скользкий палец.        Наверное, он ругался от боли. Но услышать самого себя не выходило: отвлекал Баджи. Его еле разборчивый шелестящий шёпот на ухо, обжигающие поцелуи по всему телу и рука, поглаживающая член.       Когда боль начала утихать, а Кейске оказался внутри уже полностью, самостоятельно, Чифую зацепился за его шею и поднялся, прижимаясь всем телом.      Первая вспышка удовольствия заставила тихо вскрикнуть, а тело содрогнулось. Они двигались синхронно и в такт. Баджи придерживал Мацуно за бёдра и бормотал что-то, уткнувшись в плечо. А Чифую бережно, но крепко обнимал его и беспорядочно целовал тёмную макушку.      Не существовало ни затихшего с приходом ночи двора, ни проблем и беспокойств о будущем. А в особенности — безжалостного и неумолимого Времени.