Распоряжение судьбы

Обычно детей до поры до времени старались не посвящать в тайны этой болезни. Но Какаши был исключением. Против воли он знал слишком много о ханахаки для своего возраста. Сначала его отец и мать, наверное, слишком часто рассказывали о том, как им посчастливилось полюбить друг друга взаимно. И это действительно было невероятным счастьем, потому что болезнь Сакумо прекратилась, едва начавшись и ограничившись лишь парой безобидных лепестков. Но Какаши рассказов родителей почти не помнил. Эту историю он скорее знал со слов Майто Дая, которого она трогала до глубины души и которую он вспоминал со слезами на глазах чуть ли не при каждой встрече с Какаши. Однако мальчик знал и другую историю. Она сильно отличалась от первой. И её Какаши помнил гораздо лучше. Потому что и произошла она позже. История эта была далеко не романтичной и совсем не счастливой. Когда матери уже несколько лет не было в живых, Сакумо вдруг ни с того ни с сего стал ходить в лаборатории, до этого особо не интересуясь медицинскими дзюцу. Он не хотел потерять доверие сына, который вполне мог узнать истинную причину посещения лабораторий. Поэтому Сакумо рассказал, что в его жизни появился человек, которого он полюбил. И вновь — взаимно. Ниндзя-медик. Хируко. Мужчина. Мальчик отнёсся к этому спокойно. «Он всегда был взрослым не по годам», — хотя бы в какой-то момент Сакумо подумал об этом качестве сына с облегчением, а не беспокойством. Правда, потом мнение Какаши резко поменялось. Когда Хируко ушёл из деревни, бросив Сакумо, и его болезнь снова началась. Какаши всегда был взрослым не по годам. И он прекрасно всё понимал, как бы Сакумо не пытался это скрыть. Как это было жалко, противно и противоестественно. Сакумо бросили, но он продолжал любить. Никакой злости, гнева, разочарования. Только грусть. И любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Невероятное множество раз — по количеству цветов, выросших в груди Сакумо и уже подбирающихся к сердцу. Никто из Хатаке не знал, где был Хируко. Но оба знали, что он был жив. Потому что если бы умер, рост губительных цветков любви бы прекратился. Какаши всегда был взрослым не по годам. И он прекрасно всё понимал, как бы Сакумо не пытался это скрыть. Хотя… Нет. Он не понимал одного. Как можно было продолжать любить. И ладно продолжать любить. Но как можно было не соглашаться на операцию, пускай это и означало бы жизнь без чувств. Разве жить так, как Сакумо жил сейчас, — это жизнь? Какаши считал, что его отец всегда был таким. Слишком мягким, слишком добрым, слишком нерешительным. «Таким быть просто не возможно!», — думал Какаши с раздражением. Но цветы всё росли, а это значило одно — он искренне любил. А Какаши искренне не понимал. Он считал, что добродушие и ханахаки должны были неминуемо привести Сакумо к смерти. Однако та роковая миссия, на которой он предпочёл успеху выполнения задания жизнь товарища, и последующая травля справились с этой задачей быстрее… Потом все решили, что одной из причин самоубийства стала обнаружившаяся тяжёлая форма ханакахи. А Какаши ещё решил, что никогда никого не полюбит.