Его идеальная жизнь

В детстве дед рассказывал ему множество сказок о том, как менял мир вокруг себя к лучшему, и стучал пальцем по своим старым военным часам с потертым кожаным ремешком. Дед никогда не снимал их, но позволял внуку рассматривать и даже прикасаться к исцарапанному стёклышку, а сам в это время рассказывал, что могло случиться, если бы он сделал или сказал нечто иное, не то, что сказал на самом деле. Внук слушал внимательно, а однажды, набравшись храбрости, спросил, почему тогда дед сидит в инвалидном кресле из-за осколочного ранения в спину, и почему не изменил именно этот момент. Дед долго молчал, почти сердито поглядывая на часы, а потом ответил, что этот выбор был самым правильным в его жизни. И кивнул на каменную полку, где лежал орден за отвагу. В восемнадцать он получил старые часы от деда в наследство. Впервые, чуть подрагивая в предвкушении, выдвинул рычажок и перевёл часы на четверть часа назад. Часы исчезли, а в комнату вошла грустная мать и молча передала сыну свёрток обёрточной бумаги. От деда. Он принял свёрток, испуганно уставившись на него, и с размаху опустился в кресло. Часы оказались внутри. С того момента он двигался по жизни чётко намеченным курсом, не допуская ни единой промашки. На выпускных экзаменах дал самый полный ответ, который когда-либо слышала комиссия, и ответил даже на ещё не озвученные вопросы. Он был готов к вопросам, но хотел идеального окончания учёбы. Служба, работа, семья — в каждом шаге мужчина уверен на сто процентов. Работая, он проводил операции часами, раз за разом отматывая время и возвращаясь к ещё живым пациентам. Он иногда путался в своих воспоминаниях. Сторонился людей, потому что в любой момент те могли испортить его идеальную жизнь. — Доброе утро! — его идеальная девушка вошла в комнату, ласково и сонно улыбаясь, а увидев возлюбленного, сидящего в кресле с чашечкой утреннего кофе, хитро прищурилась. — Ты помнишь, какой сегодня день? — Мы снова едем к твоим родителям? — он вопросительно приподнял бровь. — Ты не помнишь!.. — воскликнула девушка и швырнула в него коробочкой с бантом, которую держала всё это время за спиной. — Чурбан! Дурак!.. Дальше он её уже не слушал. Сдвинув брови, мужчина раскручивал стрелки часов в обратном направлении: он забыл купить подарок. Спустя всё тот же вечер и ночь: — Доброе утро! — его ПОЧТИ идеальная девушка вошла в комнату, ласково и сонно улыбаясь. — Ты помнишь, какой сегодня день? — Годовщина нашей первой встречи, — послушно отозвался мужчина и кивнул на изящную коробочку, стоявшую на столе рядом с кружкой. — Поздравляю! — Спасибо, любимый, — она подошла и взяла свой подарок. Жемчужное ожерелье не приглянулось, ведь они копили деньги на свой дом. Растратчик! Эгоист! Верни, откуда принёс! За мгновение до этого как влететь в глаз, ожерелье исчезло, СОВСЕМ НЕ идеальная возлюбленная — тоже. Мужчина отмотал время назад и рухнул в кресло: он чертовски устал. Это был уже восьмой подарок за утро. Что нужно этим женщинам?! Он спрятал коробочку с кольцом в карман и поднялся, нахмурившись в ожидании неминуемого. — Доброе утро! — она остановилась на пороге. Он сделал три широких шага — всего три, им действительно нужен дом попросторнее — и увлек её в жаркий поцелуй. Этого оказалось достаточно, чтобы забыть о подарках и вообще обо всём. Ему семьдесят два. Он сидит на диване в светлой и просторной гостиной. На кухне идеальная жена напевает чуть высоковатым, но всё таким же чарующим голосом, его любимую джазовую мелодию. В саду носятся внуки, сыновья мастерят им детскую площадку. Он раскрывает альбом и перелистывает, начав с конца. Общие фотографии идеальной семьи с ним в центре. Глава семьи статный и сосредоточенный, словно уставший. На всех фотографиях мужчина был хмур. Самые счастливые моменты своей жизни он переживал несколько раз, и к нужному моменту обычно настолько выматывался, что просто был рад, когда всё хорошо заканчивалось и все были счастливы. Он — известный хирург. Чуть раньше — военный врач. Еще чуть раньше — лучший выпускник медицинской академии. Пролистнув к началу, на первой фотографии старик видит себя в двухлетнем возрасте, крепко сжимавшего кулачками цепочки качели. У него не было переднего зуба, и на подбородке темнела ссадина. Рядом в инвалидном кресле сидел дед, поддерживая его за спину одной рукой. Они улыбались широко, чуть прищурившись от яркого солнца. — Чёрт знает что, — ворчит он, вглядываясь в чёрно-белое фото, пожелтевшее от времени, и бездумно потирает запястье, где когда-то были часы. Сегодня он оставил их в спальне, чтобы внуки не расколошматили их заодно с дедом, и теперь было лень за ними подниматься. — Деда, ругаешься! — приподнимает брови восьмилетка, измазанный в траве, взъерошенный донельзя и с неугасающей улыбкой. — Бабушке не расскажу, если пойдёшь тестировать качели. Дяди с папой собрали, сами садиться боятся, нас не пускают, остаёшься только ты, самый храбрый мужчина в доме. — Это кто так сказал? — недоверчиво утоняет он у внука, слишком слаженно говорившего. Тот едва заметно покраснел. — Мама. Он смотрит в окно, где во всю палит солнце и доносится смех, потом на фотографию. Он решительно захлопывает и откладывает в сторону альбом, поднимается и идёт следом за внуком, который с победным гиканьем уносится в сад похваляться победой. Он выходит на крыльцо, щурит на солнце глаза, спускается по ступеням и подходит, вклиниваясь между детьми, к цепочной качели, закреплённой на ветке дуба. — Садись, — командует внук. И старик осторожно опускается на сидение под улыбчивыми взглядами родни. Ветка дуба тихонько скрипит под тяжестью его веса. — Мы закрепили, конечно, как могли, но если свалишься, то чур не я, — младший сын ставит указательный палец к кончику носа и косится на братьев. Те тут же повторяют ритуальную фразу «чур не я» и сам жест. Старик, иронично вздёрнув кустистую бровь, отталкивается ногами. И на его губах появляется улыбка.