Крысы крадущие сыр.

Череда туннелей. Неясных. Сумрачных. Искрящихся. Наполненных гарью. Преисполненных гнили. Преисполненных твари. Преисполненных скорби. Как если б, после многих заморозков и оттепелей сменяющих друг друга, выдрали б мы картофельный куст из почвы. Где комнаты, прежние: технические помещения, комнаты отдыха, дежурные пункты охраны, лазареты - вспухшие клубни. Отродье, представляя из себя вспученную, одутловатую, воспалённую мошонку, как если бы ту отделили от тела, мелко вздрагивая, расправило щупальца. Тем самым, паря над переломанной лестницей, поджидая одинокого путника, либо малый отряд таковых, между делом, растянувшись, явило подземке и лицо свое. То взвыло. Тут же. Хлюпая, вереща, раздувая щёки, улюлюкая, визжа, щёлкая и курлыча. Белёсое, скомканное лицо на шее лысого землекопа. Выдавая, впрочем, тем самым себя… с головой! Электрически, хоть и имея самое-самое малое к электричеству отношение, истерично зашипев, винтовка, наконец, ухнула и смолкла. “Посейдон”. Спорная штука. Достаточно громоздкая, щедро посыпанная огоньками, никогда не бывающая бесшумной, да ещё и имеющая бессчетное количество модификаций - доводящее до того что двух, одинаковых, вам не встретить. Однако и приспособленное, как средство уничтожения множества из порождённых тьмою и пламенем тварей. Выждав, пока трепыхающееся существо перестанет выбрасывать вокруг себя комки едкой слизи, стрелок поднялся из-за груды ящиков и коробок, обойдя первые и попинав вторые, на случай если, вдруг, зазвенит монетка. Отряхнув, видавшую виды, брючину, отправился к трупу, пока компаньон, то и дело, пробравшись раньше, охаживала его уже носком причудливого сапога… пока тот окончательно не потерял товарный вид. - Мир обосрался раньше, братец. Пока колоссы жрали друг друга. Пока набивали брюхо. Пока сегодняшние паладины выбирали между овсянкой. И овсянкой. В тот момент уже всё было предрешено. В тот момент когда первая обезьяна научилась писать и читать. Мир обосрался, братец. И мы барахтаемся в этом дерьме. Подземка. Крысы в крысиных норах. Белые крысы. Чёрные крысы. Важные крысы. Крысы для опытов. Крысы смекнувшие как красть сыр. Махнём на станцию, да? Продадим уже барахло, выпросим комнатку подальше от песнопений, отмоемся, отдохнём в конце концов. Дай, только, пну ещё разок его, на прощанье, уж больно походит. Уж больно походит на того бродягу с Пикадилли. Те же маслянистые глазёшки, та же слюнявая пасть. Хотя, чем чёрт не шутит, может то он и есть. За сим Пельша смолкла. Углубившись в ничего не значащее, внешне, забытьё. Так, склонив голову, и застыла. Взвешивая, там, за позвякивающим, расшитым и разрисованным письменами, нарядом, за телом приземистым, если не узловатым, остаток сил к сиюминутному исполнению способностей. Призыву и контролю существ. Чьи, бывало, одни только произнесённые имена вызывали в обывателях если не страх то ярость, если не ярость то омерзение, если не омерзение то причудливое, тёмное, фаталистичное радушие.